Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
«Я те покажу Париж, что ты, шельма, угоришь!» – Серов поневоле вспомнил фразу, слышанную много лет назад на ярмарке, где в балагане представляли Петрушку. Этими словами горластому проказнику Петрушке грозил усатый капрал, явившийся забрать его в солдаты без срока. Все действо закончилось, как обычно, дракой. Бравый капрал остался в дураках – буквально набитых. Петрушку в конце концов все равно забрали – правда, не капрал, а черт, и не в солдаты, а прямиком в пекло.
«Ну и дыра! – подумал Серов, поднимаясь по узкой лестнице. – Еще в студенческие годы я бы, пожалуй, согласился пожить в такой, студенты – народ неприхотливый. Но чтобы Миша, с его-то приверженностью к красоте и изяществу… Неужели он настолько стеснен в средствах?»
Гостиница «Париж» и в самом деле не относилась к числу фешенебельных заведений – третьеразрядная, или, без стеснения, средней паршивости, она привлекала небогатую и зачастую опустившуюся публику. Впрочем, эта публика еще не достигла дна и не перебралась из мест, подобных «Парижу», в босяцкие ночлежки. «Париж» привечал промотавшихся купцов, отставных военных, игроков, кутил и пьяниц всех видов и сословий.
Серов шел по полутемному коридору. Кое-где из приоткрытых дверей неслась брань, слышались звон стаканов и шлепки карт по столу. Кто-то добивал и без того расстроенную гитару, ему аккомпанировали, приспособив вместо духового инструмента большой железный чайник:
Колумб Америку открыл
И сделал глупость он большую!
Дурак! Он лучше бы открыл
На нашей улице пивную!
Наконец Серов отыскал нужный номер. Врубель встретил его с радостью. Серов с удивлением увидел, что в номере, который занимал его друг, светло и довольно чисто. Сам Врубель – выбритый, причесанный и опрятно, даже несколько щеголевато одетый, трудился у мольберта над очередным этюдом. Здесь же, насколько хватало места, располагалось еще несколько картин – то ли уже законченных, то ли Врубель успевал работать сразу над несколькими вещами. Аккуратный, спокойный и собранный, не похожий на полупьяных обитателей «Парижа» – именно таким предстал Врубель перед нежданным гостем.
Усадив Серова за стол, Врубель принялся раздувать небольшой самовар, чем удивил друга еще больше – тот ждал бутылок, самое меньшее, с пивом.
Друзья уже разлили чай и принялись откалывать щипцами кусочки от сахарной головы, когда дверь шумно распахнулась. Обернувшись, Серов увидел на пороге огромную раскрасневшуюся рожу с моржовыми усами, обрамленную клочьями сивых бакенбард. Обладатель рожи был одет в поношенный мундир – кажется, драгунский, с двумя медалями на груди.
– Бонжур, Мишель! – хрипло проревела рожа. – Па-азволь пригласить тебя на партию в штосс!
– Доброго дня, Нил Артемьевич, – вежливо отозвался Врубель. – Сожалею, но я вынужден отказаться.
– Что так? – удивился усатый.
– Во-первых, у меня гость, – спокойно и строго объяснил художник. – Во-вторых, вы прекрасно знаете, что я не играю в карты, а равно в кости и рулетку. Я нахожу эти занятия скучными.
– Тогда, может, шампанского? – не унимался непрошеный посетитель. – Вечером у Онуфриева намечается знатная попойка, будут цыгане!
– Вечером можно, – согласился Врубель. – Ну, будьте здоровы!
– Честь имею, – вытянулся, щелкнув каблуками, усатый.
«Ну и рожа, чистый разбойник с большой дороги! – подумал Серов. – Сказывают, строевой офицер всегда выбрит до синевы и слегка пьян. Этот же пьян до синевы и слегка побрит!»
– Тебе не беспокойно жить в таком соседстве? – осторожно спросил он, когда дверь захлопнулась.
– А чего мне? Нил Артемьевич Бухвостов, драгунский капитан в отставке, милейший человек, когда бывает трезвым.
– А когда нетрезв?
– Тогда иначе. И это, увы, гораздо чаще!
– Объясни мне, пожалуйста, для чего тебе все это?
– Что именно, Валюша?
– Эта чертова дыра. Эти пропойцы-соседи с их картами и цыганами!
– Если я скажу, что эти люди – моя нынешняя палитра? Ведь среди них предостаточно интересных личностей. Здесь встречаются даже цирковые артисты.
– И артистки? – поинтересовался Серов.
– И артистки тоже, – кивнул Врубель. – И заезжие итальянцы. Ты же знаешь, я всегда рад их обществу. И каждый человек – особенная история.
– Хоть бы и так, – не отставал Серов. – Но я не поверю, что ты вдруг заинтересовался этой стороной жизни. Ведь ты – певец воздуха и света. Тебя, сколько помню, всегда раздражали картины, на которых выписывали вещи вроде тех, что развелись здесь!
– Я, прежде всего, художник. Как бы тебе объяснить, Валюша. – Врубель встал и налил еще чаю в обе чашки. – Как бы это более коротко и ясно… Бывает, что актеры, репетируя спектакль, отыгрывают его события. Чтобы более достоверно сыграть их на сцене, понимаешь? Вот и я сейчас играю. Я играю в провал.
– Все равно не понимаю! – виновато развел руками Серов. – Ведь Мамонтов ценит тебя и доверяет тебе. Ты вроде бы не бедствовал в Абрамцеве, когда заведовал работой керамической мастерской?
– Я и сейчас заведую ею. В любой момент готов вернуться к глине и глазури, дай Бог здоровья Савве Ивановичу. Но речь не об этом. Я живописец. И не могу похвалиться особенными успехами на этом поприще. Мои картины почти никто не покупает. Они остаются товаром, что называется, на любителя.
– Я не понимаю!
– А чего здесь понимать? Я не собираюсь потакать капризам публики. Я пишу то, что хочу писать, и пишу так, как пишу. Ищу и пытаюсь донести до людей то, что удалось найти. Я не брошу этого занятия, пока сохраняю физическую возможность писать картины. Когда кто-то сумел воспринять мою живопись – я доволен и рад, за себя и за него. Когда не сумели, да еще обругали на всякий случай, – что ж, я считаю, что они обкрадывают сами себя. Ведь вся особенность, вся инаковость моих работ – это не мой каприз. Это… – Врубель остановился, подбирая подходящую фразу.
Серов слушал, не перебивая.
– Это красота, – продолжил Врубель. – Та изначальная красота, что послужила материалом для сотворения мира. Истинная красота, которую замечают не так уж часто.
– Но для чего тебе куда-то проваливаться, даже не по-настоящему? – недоумевал Серов.
– Я говорил о
