Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников

правил и обрядов, предписанных церковью, не совершал ежедневных молитв и не соблюдал постов, кто более вдохновлялся античностью, нежели христианством, Елизавета Григорьевна мысленно записала в «язычники» и отдалилась от них настолько, насколько это было возможно. И неудивительно, что Врубель оказался среди вторых. Подливало масла в огонь и стремление Врубеля рисовать демонов, которых Елизавета Григорьевна, сколько ей ни объясняй, неизменно считала чертями. Неудивительно, что «язычники» потянулись к тому, кто принимал их и разделял их взгляды, – к Савве Ивановичу.

Между Саввой Ивановичем и Елизаветой Григорьевной с недавнего времени наступил разлад, скрыть который уже не представлялось возможным. И в этом была третья причина неприязни госпожи Мамонтовой ко всем «язычникам» и особенно к Врубелю, которого она называла «безбожником и пьяницей», «одним из несчастий нашей семьи» и еще парой-тройкой не самых ласковых определений.

Когда очередной разговор о живописи коснулся Доменико Морелли, долгая язвительная отповедь Врубеля не заставила себя ждать.

Врубель обстоятельно, по множеству пунктов расписал, отчего Морелли – посредственный художник.

Савва Иванович глубокомысленно промолчал, обдумывая услышанное.

Возмутилась, оставив привычную сдержанность, Елизавета Григорьевна, а Врубель, как будто почуяв отклик, принялся распекать итальянца с удвоенной силой.

– Полноте, Михаил Александрович. – Вера Мамонтова встала на сторону своей матушки. – Вы, верно, просто завидуете более удачливому собрату по искусству.

– Да хранит меня судьба от такой удачи! – гневно сверкнул глазами Врубель. – Я, воля ваша, скорее начну расписывать ромашками цветочные горшки, чем опущусь до такого!

– Ну, зачем же так резко. – Вера попыталась свести спор к шутке. – Разве кто-то запретит вам писать полотна так, как вы сами считаете нужным? Так вот, пишите. И подписывайте их Monelli.

– Почему Monelli? – удивился Врубель.

– Ну, в первую очередь это должно примирить вас с Морелли, на которого вы так неистово нападаете. Исключительно по созвучию. Ведь нельзя же, в конце концов, проводить жизнь в ненависти, это не по-христиански. Во вторую очередь словом monelli здесь, в Риме, называют воробьев.

– Не слышал, – холодно отвечал Врубель. – Да и при чем тут воробьи?

– Так ведь это значение вашей собственной фамилии, Михаил Александрович! Врубель, точнее, wróbel – «воробей» с польского, вы ведь не станете отрицать?

Все рассмеялись. Врубель прищурился, глядя перед собой, и молча постукивал чайной ложечкой по столу – нехитрый каламбур из уст девушки, похоже, внезапно озадачил его.

– Будь по-вашему, Вера Саввишна, – сказал он, когда смех отзвучал. – Вы подали мне идею.

Врубель работал целую ночь. Утром после завтрака он пригласил Мамонтовых в комнату, служившую ему мастерской, и показал великолепный портрет, написанный акварелью. С портрета смотрел немолодой, величественный мужчина в красной мантии и берете – настоящий итальянский вельможа эпохи Возрождения. В нем без труда угадывался Савва Иванович.

В правом нижнем углу акварели красовалась подпись, начертанная угловатыми буквами, какими обыкновенно подписывался Врубель. Надпись гласила: «Minоlli».

– Браво, Михаил Александрович! – одобрительно кивнул Мамонтов, и все домочадцы Саввы Великолепного присоединились к похвалам.

– Однако вы, похоже, перепутали буквы, – заметила Елизавета Григорьевна, указывая на надпись. – Вместо Monelli написали Minоlli. Усталость тому виной или обыкновенная рассеянность?

– Ни то и ни другое, Елизавета Григорьевна, – спокойно ответил Врубель. – Я написал ровно то, что хотел написать.

– Но что означает это слово? Признаюсь, я не слышала такого раньше!

– Я тоже, – вступил Савва Иванович. – Оно как будто означает того, кто минирует.

– Стало быть, подрывник, бомбист? – переспросила Елизавета Григорьевна. – Или, в широком смысле слова, смутьян, нарушитель спокойствия, все верно?

– А кто я, по вашему мнению? – с вызовом в голосе спросил Врубель.

* * *

«Мужчину в берете» Мамонтовы оценили исключительно высоко – наравне с «Девочкой с персиками», на которой Серов изобразил еще маленькую Веру Мамонтову. Портрет кисти «художника Минолли» украшал хозяйский дом в Абрамцеве долгие годы, пока не сгинул без следа в годы Великой Отечественной войны.

Римская зима

Из Рима Савва Иванович и Врубель ненадолго подались в Милан. Оттуда Мамонтов продолжал путь в одиночку, а художник решил вернуться в Рим – провести там зиму и поработать над эскизами декораций для Частной оперы Мамонтова.

– Что ж, Рим – прекрасное место для работы, – сказал Савва Иванович. – Да и мастерская, в которой трудился наш общий знакомый – художник Минолли, пришлась вам по вкусу, не так ли?

– Что же скажет на это Елизавета Григорьевна? – многозначительно обронил Врубель.

– Об этом я не подумал, – честно признался Мамонтов. – Пожалуй, стоит предупредить ее.

Получив письмо с «предупреждением» о скором приезде Врубеля, Елизавета Григорьевна пришла в ужас. Если в разговорах госпожа Мамонтова почти всегда сохраняла спокойствие, и только излом бровей выдавал ее недовольство, то в речи письменной она уже не стеснялась.

– Он опять поселится у нас, будет пить и рисовать своих демонов! – обрушилась она в ответном письме на Врубеля и заодно на мужа. – Нет, я не хочу, не хочу, чтобы он жил у нас, это будет слишком тяжело для всех!

– Не обессудьте, Михаил Александрович, – развел руками Мамонтов.

– Рим большой, – философски заметил Врубель.

Число русских художников в Риме было под стать городу. Шутники говорили о русской колонии, и доля правды в этой шутке была немалая. Для большей их части соотечественник Врубель оказался незнакомцем, вдобавок не слишком приятным – к изысканным манерам присоединялось своеобразное мнение о живописи и графике, а вместе с ним – упреки в эпигонстве и неумении рисовать. Дружбы с ними у Врубеля не выходило.

Иначе было с теми, кто хорошо знал Врубеля. Например, по Киеву. И такие товарищи нашлись вскоре – братья Петр и Александр Сведомские. Художники-киевляне теперь обосновались в Риме; старые знакомые несказанно обрадовались друг другу.

В тот же вечер вопрос о том, где Врубель остановится в Риме, был решен.

– Перебирайся, Миша, к нам! – наперебой звали Сведомские. – Места у нас – хоть мазурку танцуй, а света столько, что загораживаемся! Сказка, ей-богу, сказка!

– Что ж, если сказка, то я, пожалуй, соглашусь! – улыбнулся Врубель.

Сказка или, если угодно, помесь сказки с романом приключений начиналась сразу же за дверями. Сведомские долго вели своего гостя по каким-то невообразимо запутанным коридорам старинного здания. По счастью, все трое были невысокого роста, иначе без труда пересчитали бы головами многочисленные низкие притолоки. Дважды коридор выходил в открытую галерею: в первый раз Врубель успел разглядеть дивную панораму дальнего холма под высоким небом, с апельсиновыми садами на склонах. Во второй – закрытый с четырех сторон дворик; стены здесь увивал плющ, в середине дворика красовались высокие розовые кусты, а повыше них от стены до стены тянулись веревки с развешенным для просушки бельем.

Так, петляя запутанными коридорами, трое художников пришли в жилище и мастерскую братьев Сведомских. С первого взгляда Врубель понял, что его друзья не преувеличивали. Они в самом деле располагались в двух громадных комнатах, каждая из которых могла бы вместить