Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
Кончаловский принял акварели Врубеля, но, прежде чем окончательно утверждать иллюстрации, показал все работы к двухтомнику Виктору Васнецову и спросил его мнения. Васнецов остался недоволен собственными работами, похвалил иллюстрации Серова, а о Врубеле сказал: «Положительно хорошо!» После этого у издателя не осталось сомнений в способностях никому не известного художника Врубеля.
Юбилейный сборник Лермонтова прошел цензурное одобрение и отправился в печать. И здесь иллюстрации Врубеля столкнулись с новым, довольно неожиданным препятствием – в типографии их приняли в штыки. Впрочем, об искусстве здесь никто не рассуждал, просто именно эти картины оказалось не так-то просто перенести в макет книги и подготовить для печати. Но Кончаловский уже успел утвердиться в своем решении и уступать в чем-либо был не намерен. В спорах он проявил привычное упорство, и, какой бы бранью ни сыпали в адрес Врубеля и его работ, все восемнадцать акварелей оказались на страницах двухтомника.
Итак, выход сочинений Лермонтова в двух томах состоялся. После торжественной презентации двухтомника и праздничного обеда в ресторане «Мавритания», на который издатели пригласили всех, кто трудился над выходом сборника, о нем стали писать в прессе. И, само собой, последовали многочисленные отзывы критиков.
Книги еще не успели вывезти из типографии, но все уже наперебой обсуждали решение привлечь к оформлению сборника восемнадцать разных художников, в том числе тех, кто никогда прежде не занимался книжной графикой. Все как один критики находили это решение дерзким, неоправданным, не в меру затратным – каким угодно, только не удачным. И никто не прочил изданию успеха.
– Если Кончаловский хотел создать подобие артели, – судачили они. – То в такой работе артель – не помощь, а помеха! Почти два десятка признанных мастеров в двух книгах – шутка ли! Им ни за что не удастся достичь гармонии друг с другом!
– Это не артель, – мрачно изрек кто-то. – Это столпотворение.
– Да, да, золотые слова! – подхватили прочие. – Кончаловское столпотворение!
Каламбур так понравился критикам, что иначе плеяду художников-иллюстраторов уже не называли, недвусмысленно сравнивая проект Кончаловского с Вавилонским столпотворением. Не прекратились сравнения и после того, как двухтомник вышел. В противовес строителям знаменитой башни, художники трудились сообща и сумели завершить то, что было задумано. Поэтому после выхода собрания сочинений в разные стороны разбрелись его критики. Нет, Господь Бог не разделил их по языкам – все ругались на русском, просто каждый нашел себе собственную мишень для нападок, благо выбор оказался весьма и весьма богатым. В одном только недоброжелатели остались единодушны: никому не понравились работы Врубеля.
– Мазня, просто мазня! – возмущались одни.
– Так грубо, карикатурно, неумело книг не иллюстрировал еще никто! – вторили другие. – Поистине, это новое слово в книжной графике, и лучше бы оно никогда не прозвучало!
– Возникает всего два вопроса: что это такое и для чего понадобилось здесь! – разорялись третьи.
– Это упадок, господа! – прозвучало из уст того, кто недавно обозвал издание «Кончаловским столпотворением». – Или, как модно говорить нынче, декаданс!
– Декаданс, декаданс, декаданс! – Снова метко брошенные недобрые слова оказались подхвачены множеством голосов.
Декадентом Врубеля ругали едва ли не до конца жизни.
Его не огорчали бранные отзывы. Казалось, художнику нет никакого дела до ярости критиков. Врубель был уверен в собственной правоте и удачном исполнении своих замыслов. Те работы, которые не устраивали его самого, даже не попали на глаза заказчику – они легли на пол мастерской множеством картонных обрезков и вскоре пошли на растопку.
Врубель не удивился, что его акварели, запечатлевшие не просто натуру, но движение и звук самой жизни, оказались непонятны критикам и мгновенно утомили их неподготовленное зрение. Знал он также, что непонимание часто прячется под маской праведного гнева.
Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее еще и гонит! [16]
Все это Врубель мог понять. Не мог он понять и простить лишь той задорной ярости, с которой люди так часто и так охотно набрасываются на все непривычное.
По счастью, Кончаловский не изменил своего мнения. Будучи весьма дальновидным человеком, Петр Петрович понимал, что лет через десять иллюстрации Врубеля будут превозносить как единственно верные, возможно, даже объявят своеобразным каноном, и такую позицию охотно примут нынешние гонители «декадента» Врубеля. Со временем так оно и вышло.
Что до сыновей Кончаловского, то дружбу с Петей Врубель сохранил надолго. Уже будучи студентом и давая собственные уроки рисунка и живописи, Петя часто приезжал в гости к старшему товарищу. Врубель встречал его горячим самоваром, показывал свои картины. Друзья подолгу беседовали – тем для разговоров находилось предостаточно. Всю жизнь Петр Петрович Кончаловский, уже сам знаменитый живописец и академик художеств СССР, помнил об этой дружбе. В своих работах он уделил немало внимания поэзии Лермонтова.
Вскоре после завершения истории с «Кончаловским столпотворением» Врубель оставил квартиру в Харитоньевском переулке. Он снова направился к Мамонтовым, в подмосковную усадьбу Абрамцево.
Часть V
Абрамцевский кружок
О керамике и красоте неба
– Здесь живет мечта, мечта о русском Ренессансе!
Этими словами описал усадьбу Абрамцево художник Михаил Нестеров.
Создать кружок, в котором люди искусства смогли бы жить и работать вместе, будучи чем-то наподобие большой и дружной семьи, Мамонтов задумал лет двадцать тому назад, находясь в Риме в обществе скульптора Марка Антокольского, художника Василия Поленова и своего кума, профессора Адриана Прахова.
Чуть позже молодая чета Мамонтовых приобрела имение Абрамцево, ранее принадлежавшее князьям Аксаковым, и Савва Иванович принялся воплощать итальянский замысел. Старую усадьбу отстраивали и облагораживали, не жалея сил, денег и фантазии, и вскоре в заботливых руках новых хозяев Абрамцево расцвело.
Был отстроен и по-новому декорирован хозяйский дом, появилось множество новых построек и флигелей – многие из них, бревенчатые, украшенные затейливой резьбой, точно попали сюда из русских народных сказок. Древний, сказочный вид усадьбе придавали и половецкие каменные бабы, привезенные Саввой Ивановичем из причерноморских степей. Вскоре в усадьбе заработали ремесленные мастерские и студии, в которых можно было творить.
Ее обитателями сделались артисты и художники, сказители и музыканты, архитекторы и ученые. Здесь пели и музицировали, ваяли и строили, рисовали и писали красками, ставили домашние спектакли. Частыми гостями в Абрамцеве бывали Репин и Васнецов, Серов и Коровин. И не было ничего удивительного в том, что вслед за неразлучными Серовиными в Абрамцево приехал Врубель.
Впрочем, не Серов и не Коровин стали первыми друзьями Врубеля в Абрамцеве. Более всех ему радовался
