Мария - Мария Панфиловна Сосновских
Я всё вспоминала о днях, проведённых с бабушкой, и ждала следующей встречи.
Сейчас, на склоне лет, я замечаю, что нет-нет да и заговорю бабушкиными словами… И часто думаю, наверное, так, как думала бы она, и окружающий мир вижу как будто её глазами.
Получается, что моими-то «зелёными глазами» всю жизнь и была, и есть она – бабушка моя Сусанна.
В город
– Маньша, завтре едем в город! – торжественно объявил мне отец.
– Ура! – от радости я запрыгала и захлопала в ладоши. – А что мы там будем делать?
– Я смолу повезу, а ты тоже без работы не останешься – будешь мне полевские[104] ворота отворять, – усмехнулся отец, погладив натруженной заскорузлой рукой меня по голове.
Выехали мы очень рано, чтобы успеть проехать большую часть пути до наступления дневной жары. Воронушка с трудом тащила, напрягая все свои лошадиные силы, телегу с огромной бочкой смолы.
Ранним утром ещё свежо и прохладно. Над Осиновкой клубится густой седоватый туман. Я счастлива – ведь я еду в город впервые.
Проехали две деревни – Пахомову и Стихину. Я каждый раз спрыгиваю с телеги и бегу открывать полевские ворота.
– Проезжай! – звонко кричу я отцу.
В деревнях топятся печи, разносится запах пекущегося хлеба. Во дворах лают собаки, хозяйки доят коров, пахнет дымом, навозом и парным молоком.
В этих деревнях я уже бывала, а вот что дальше?
Тянутся за горизонт бескрайние поля поспевающей ржи, а просёлочная дорога вьётся узким коридором, обрамлённая стенами высоких хлебов.
Взор отца посветлел. Он любуется поспевающей рожью и говорит тихо, вполголоса, для себя: «Хороши нынче хлеба у Стихинят. Намолотные, – и, протянув руку, срывает колос, разминает его в мозолистых ладонях. – При такой-то погоде недельки через полторы жать начинать можно будет».
Телегу трясло на ухабах, и когда колесо попадало в нырок, в смоляной бочке ухало и булькало.
Постепенно поля ржи сменили елани с перелесками. Веяло ароматом свежего сена от скошенных лугов. Я тряслась в передке телеги и смотрела-смотрела во все глаза. Мне стало казаться, что едем мы уже очень долго и город где-то совсем близко.
– Тятя, а город ещё далеко? – не вытерпев, спросила я.
– Далеко, Манечка, – ответил отец.
– А пошто мы едем, едем и всё ещё далеко? Да и лес, и трава, и поля – всё такое же, как у нас?
– А какое же оно должно быть, по-твоему? – рассмеялся отец. – Мы ещё всего пятнадцать вёрст от дома отъехали. А лес и трава везде одинаковы, хоть за сто, хоть за двести вёрст поезжай. Чтобы увидеть что-то другое, большие реки, например, или горы, надо ехать очень далеко по железной дороге. В Ирбит вот приедем – Ницу тебе покажу, она не то что наш Сайгун – намного больше. А тебе если надоело ехать – спрыгни с телеги да пешком подбеги, цветочков порви. Вот за тем лугом Устинов лог будет, а за ним, недалеко, деревня Устинята, ворота отворять будешь, а тут уж и до Куликов рукой подать. Воронушку поить будем и сами попьём. В Куликовском хуторе вода хорошая, лошади её хорошо пьют.
Солнце поднялось высоко. Стало припекать. Воронушка нервно отгоняла оводов хвостом. В траве неумолчно трещали кузнечики, в пропитанном жаром воздухе наматывали круги любопытные стрекозы.
В стороне от дороги, среди полей и черёмуховых колков показались с десяток домишек. «Вот и до Устиновского хутора добрались, – показал на избушки отец, – люди здесь построились лет двадцать тому назад, переехав из какого-то большого села, может, из Камыша или Зверевой».
Воронушка жалобно заржала, кося коричневыми влажными глазами в сторону деревни. «Пить хочешь? – участливо спросил отец у лошади. – И то верно, такая жарина! Да ведь ты не очень любишь тут воду… Ну ладно, уважу тебя, поехали».
Я распахнула полевские ворота, и мы заехали в деревню.
В деревне – ни души. Ребятишек и тех не видно. Даже собаки сомлели от жары и сидели в тени с высунутыми языками. Мы остановились у колодца, и отец набрал полное ведро колодезной воды. Лошадь выпила полведра и больше не стала. «Ну вот, а я чё говорил! Не пьёшь больше? Тогда поедем до Куликов, там и напьёшься, и отдохнёшь».
Пять вёрст по такой жаре – час езды с возом. Но вот наконец и Куликовский хутор.
Два одинаковых дома с окнами на юг разместились у самого тракта. Остальные домишки хутора стоят вразброс, построенные кому как любо, скрываясь в тени старых тополей и черёмух.
Хотя место было привольное и подходящее для жилья, Куликовский хутор не застраивался и не расширялся.
Вблизи от дороги виднелся колодец с высоким жаравцом – высоко-высоко на шесте болталась деревянная бадья.
Мы остановились. Из окна крайнего дома высунулась старуха и с интересом уставилась на нас, для лучшего обозрения поднеся ладонь ко лбу.
Боясь быть нетактичным, отец первый заговорил со старухой:
– Здорово, баушка! Лошадку попоить у вас можно? – и он указал на колодец.
– Пои, пои, добрый человек, воды не жалко! У бога на всех хватит. – Старуха оперлась костлявыми руками о подоконник и спросила с любопытством: – А чё у те в бочке-то?
– Смола, баушка! Смолу в город везу.
Мы напоили Воронушку и набрали воды с собой.
– Спасибо, баушка!
– Да и не за чё! Другим разком пожал-те к нашему колодцу!
Вот так же, наверное, в жаркий летний день мой прапрадед Пётр Елпанов, будучи красивым, статным добрым молодцем, поил у этого колодца своего доброго коня Буяна и точно так же глядела в окно дряхлая старуха, стараясь узнать, что везёт проезжающий и кто он таков.
У этого колодца и встретил он свою первую и последнюю любовь – коварную красавицу Соломию, которую видел всего несколько раз, но запомнил на всю жизнь…
За хутором, в сыроватой низменной логотинке[105] остановились отдохнуть, телегу поставили в тени раскидистой черёмухи. Отец выпряг Воронушку, спутал и пустил пастись на сочную отаву. Сами мы уселись на землю и стали обедать. Хлеб, крутые яйца, свежие зелёные огурцы и вкуснейшая вода в бочонке. После обеда отец задремал под телегой, накрывшись от мух и оводов холщовым озямом[106] и надвинув на глаза фуражку, а я пошла побродить по лесу и посмотреть, нет ли где поблизости каких ягод.
Черёмуха только начинала буреть и была терпкая и невкусная. Земляника уже отходила.
Самый жар мы переждали и дальше поехали
