Заметки отважные и малодушные - Уэда Акинари
На обратном пути я опять пошёл севернее холма Ёсида, и выйдя на тракт, собирался двигаться на запад к дому, но каким-то образом очутился перед храмом Хякуманбэн[152]. И тут я понял – это лисицы меня сбили с пути! Всё же я не потерял присутствия духа и после полудня пришёл к себе домой.
А ещё был случай, когда я ходил поклониться богам Китано[153]. Ушёл из дома рано, помолился и пустился в обратный путь, держась восточного направления. Накрапывал унылый весенний дождик, старые ноги мои ослабели, неприятности доставляли также подслеповатые глаза, и я зашёл в усадьбу человека по имени Ога Ига[154], пообедал у него. Дождь усилился, из дома и головы не высунешь: «Заночуете сегодня здесь? А нет – так отправляйтесь в паланкине», – предложили мне. Тут дождь как раз немного утих. До моего дома оставалось двенадцать-тринадцать тё[155], ходить я привычен, да и никак не предполагал встретить в дороге трудности. «Под дождиком ещё и веселей», – с этими словами я вышел из ворот и направился к востоку. Когда я дошёл до квартала Итидзё на реке Хорикава, дождь полил снова. Идти, заслонившись зонтом от косых струй, было тяжело, но ведь путь мой лежал по большой дороге, я не должен был заблудиться. Мысли мои были настолько заняты дождём, что я вдоль реки Хорикава дошёл до квартала Савараги. Заметив это, я подумал, что загородился зонтом и перепутал направление – шёл на юго-восток. Теперь я решил пойти восточнее, но сам того не желая, шёл на запад от Хорикавы. И всё же места мне были знакомы, этим я успокаивал своё сердце и, прямиком двигаясь на восток по улице Марутамати, в конце концов, вернулся домой. Солнце уже садилось. Моя болезная монашенка[156], устав ждать, вышла на перекрёсток. «Был у Оги», – только и сказал я ей. Когда я вошёл в дом, ноги изнемогали, в глазах было темно, а на душе и того черней. Велел постелить под светильником, лег и сладко уснул до зари. Разве это не лисы опять меня попутали? И Хансай, и я были в здравом рассудке – и чтобы так забыться среди бела дня! Определённо лисьи чары сильнее человека. Школьный любимчик, «балованный папаша» Рикэн[157], даже изредка не выходит за порог, вот и думает, что лисы не могут морочить людей. Смешно, да и только!
30
Буддисты говорят: «Боги и будды – одной природы»[158]. Я, старый, вот что думаю: будды, как и мудрецы, сажают ростки добра, они поднимутся большими цветущими деревьями, которые в конце концов осенят весь мир. Монах, который говорил, что укроет людей этого мира рукавом своей рясы, был всего лишь последователем Малой Колесницы, смотрел на вещи узко[159]. Боги – это боги, это не люди, которые стали божествами, совершенствуя свою человеческую сущность. «И-цзин» гласит: «То, что нельзя постичь в терминах инь и ян, – это и есть духи»[160]. Здесь ясно сказано, что боги непостижимы. Но если так, то их не касаются человеческие споры о добре и зле, лжи и истине. К тем, кто меня чтит, – благоволю, а тех, кто мной пренебрегает, – покараю. Это в точности так же у лис и барсуков. Не знаю, как в Индии, но то, что в нашей стране рассказы об эпохе богов являются подделками и приписками людей последующих поколений – об этом и говорить не стоит. Я дальше изложу по памяти один-два рассказа из исторических хроник.
31
Перед началом правления императора Киммэя жил человек по имени Хата-но Оцуфу[161], который по торговым делам бывал в Исэ, постоянно ходил туда и назад. Однажды отправился снова, и когда шёл через священную долину Киёмихара, что в Асуке[162], там с рычанием сцепились в схватке два волка, это было страшно. Ему стало жаль их, он вмешался, отер им кровь и отпустил. Императору был сон. Явилось божество и изрекло: «Хата-но Оцуфу – человек хороший. Следует взять его на службу». Проснувшись, император спросил об этом человеке, но никто не знал. Тогда весть распространили по всей стране, и оказалось, что в одной деревне живёт такой человек. Его привели ко двору и спросили:
– В каком деле ты так хорош, что угодил божеству?
Он ответил:
– Никаких талантов за мной нет. Но я однажды набрёл в Киёмихаре на двух грызущихся волков. Я вмешался и заставил их разойтись.
– За это боги тебя щедро вознаградили, – рёк император. Взойдя на престол, он через какое-то время назначил Хата-но Оцуфу в Ведомство Великого хранилища[163].
Люди пишущие обычно отмечают злобную и дикую натуру волка. Однако если ему сделали добро, он добром и отплатит. У долины Киёмихара в поэзии есть ещё одно название – Магамигахара, то есть долина истинных божеств-волков, ее воспевают в стихах как «Долину божеств с огромной пастью»[164].
А ещё случилось в годы Дзёган, что гора Фудзи сильно раскалилась[165], пик её откололся, ущелья завалило, море превратилось в ровную сушу и даже жители пострадали – пожары достигли сопредельных земель и продолжались несколько дней. Губернатор провинции Каи после докладывал императору: «Жрецы храма Сэнгэн-мёдзин[166] на вершине горы Фудзи ленились совершать молитвенные ритуалы, а боги разгневались, и вот до чего дошло». Соответственно был издан императорский указ, и жрецов наказали.
По-моему, если уж перед богами повинны жрецы – только им и следовала божья кара. Какая радость богам оттого, что учинилось великое огненное бедствие?
А вот ещё было, не знаю, до или после извержения Фудзи. В провинции Хиго, на вершине горы Асо[167], было два священных камня, а также священный водоём. Однажды там вспыхнул божественный огонь, вода вся высохла и несколько дней извергалась потоками пламени. Управляющие этими землями велели жрецам совершить гадание. После ворожбы они возвестили: «Это пламя – знамение того, что будет пожар войны». Тогда в войска отдали приказ тщательно охранять девять провинций на Кюсю[168].
Божество Сэнгэн-мёдзин нанесло ущерб стране ради собственного блага. Боги священных камней явили знамение ради блага страны. По какой причине боги так отличаются?
В деревне на севере нашей провинции есть святилище бога Кандзина[169]. Кроме того, имеется кумирня для временного пребывания божества[170]. Она находится во дворе буддийского храма, расположенного здесь же в
