Заметки отважные и малодушные - Уэда Акинари
24
Как учёный Мурасэ был мелковат, обаяния ему тоже недоставало. В Осаке о нём плохо отзывались, поэтому написанное им оказалось никому не нужно.
25
Сказать, что в Осаке было настоящее училище, – преувеличение, даже назвать это провинциальной школой, и то много[135]. Но помещение для занятий, безусловно, имелось. Основатель, Миякэ Сэкиан, был учёный муж в духе Ван Янмина[136]. Он славился своей искренностью и добросердечием, и за это богатеи в складчину построили ему здание и позволили там жить. Сам он родом из Киото и прежде занимался сложением хайку:
Всё те же песни снова слышать
Претит до тошноты,
Но сливы цвет наш мир заполонил…[137]
Басё и прочие «сочинители» не идут ни в какое сравнение с ним[138].
26
Меняются времена. Хороший конфуцианец был некогда учитель Гои, нынешние же Тикудзан и Рикэн рядом с ним – что служанка кабуро возле гетеры высокого ранга[139]. Учитель Гои следовал учению Кэйтю и изучал родную словесность[140]. Правда, когда он написал «Продолжение повести об Отикубо», то попал впросак[141].
Люди говорят, что Тикудзан азартен в игре[142]. На мой взгляд, он плохой игрок, хоть страсть к игре имеет.
Рикэн, в отличие от брата, имеет репутацию человека рассудительного, но и здесь одна лишь видимость. Как-то я рассказал историю о привидениях, а он мне потом заявил:
– Темный ты парень. Никаких призраков и лис-оборотней не существует. А люди, якобы одержимые лисами, – просто сумасшедшие.
Так он меня пристыдил.
Я в компании однокашников как-то сказал:
– Школьные любимчики – вот кто тёмен в делах житейских, за порогом школы.
А балагур Сэцухо[143] заметил, да так громко:
– Нашему паиньке Рикэну на это нечего возразить[144].
Рикэн, конечно, услышал и рассердился. Хоть мы с ним и потом часто встречались, он никогда больше об этом не говорил.
Когда его пригласил на службу князь Сиракава, Рикэн отрезал волосы и служить отказался[145].
Я как раз в ту пору зашёл к нему и заметил: «Другая причёска?» – тут он мне всё подробно и рассказал. «А не сбривая волос, нельзя было отказаться?» – спросил я его, но ответа не последовало. Больше я у него не бывал. Из этого случая видно, чего он стоит.
Не потому ли школа захирела, что добродетель двух братьев Накаи сошла на нет? Я давно ещё злословил, что двери школы – это врата ада[146]. А как иначе? Ведь среди учеников нет никого достойного, они все промотались, загубили своё здоровье и умирают молодыми. А кое-кто из них, проживи он подольше, не миновал бы казни у «адских врат».
27
Это случилось в ту пору, когда старик был лекарем. В доме хозяина рыбного рынка, что в западном конце, был больной, и они пришли меня звать, колотили в дверь. Ну, я пошёл. Когда я закончил осмотр, дал лекарство и двинулся в обратный путь, на рынке уже настала горячая пора, не время для хождений. Один торговец рыбой, взгромоздив на плечо коромысло с корзинами, бежал к востоку. За ним бежала собака. Она ухватила большую рыбину, хвост которой свешивался из корзины, и, сочтя это своей добычей, удалилась. Я предостерёг: «Собака! Рыбу утащила!» Торговец сбросил ношу, схватил коромысло и пустился догонять. Настиг, с бранью отколотил собаку коромыслом и отнял рыбу. Снова водрузил поклажу и побежал к востоку. Собака же, с таким видом, будто рыба всё равно принадлежит ей, опять побежала следом. Глядя на это, я подумал: человек, если раз и украдет, в другой раз не позарится, а у собаки натура иная, что хорошо видно из этого примера.
28
В одной из деревень провинции Харима служанка в обеденный час мыла ноги, испачканные грязью на поле. Вымыла и выплеснула содержимое лохани под забор, не ведая о том, что там спала лисица – на неё и вылилась горячая вода. Лиса проснулась и, бросившись бежать, успела оглянуться и запомнить лицо женщины. Женщина этого не знала. Той же ночью она принялась громким голосом вещать: «Я вкушала дневной сон, а на меня зачем-то вылили нечистую воду после омовения!» Она бросала злобные взгляды и всю ночь бесновалась, это было страшно. На следующий день пришёл жрец из храма той деревни и объявил лисе: «Спала ты не у себя дома. Служанка облила тебя, не зная, что ты тут. И раз уж она совершила оплошность по неведению, то ставить ей это в укор – тоже ошибка. Люди не мстят за удар, нанесённый нечаянно, но ты иной природы, ты скот». После таких речей лиса замолчала, а он продолжал: «У людей ошибка невольная не ставится в вину. Ты же слышишь об этом впервые. О глупости скотины можно лишь пожалеть».
Лиса затихла, а потом и вовсе исчезла. Эта история о том же, что и рассказ про собаку и собачью натуру.
29
Рикэн говорит: «Не бывает такого, чтобы лисицы сближались с людьми. И уж никак невозможно, чтобы они насылали морок»[147].
Хосоай Хансай[148] – человек по натуре учтивый и праведный. А то, что людям это не по душе, – так ведь человек по природе ленив. Когда Хансай был в Киото, он отправился на поклонение в храм Ниси Хонгандзи[149]. Рано утром он пустился в путь от перекрёстка улиц Сандзё и Абуранокодзи, но вот и полдень миновал, а он всё ещё не дошёл до места. Наконец, стемнело, и он вернулся домой совершенно растерянный. Даже его, такого выдержанного человека, лисы и барсуки сбили с пути.
Я, старик, тоже однажды покинул своё скромное жилище на берегу реки Камо и отправился в храм Дзёдоин, что напротив Серебряного павильона[150]. Холм Ёсида я обогнул с севера, а затем двинулся на восток обычным путём. Тропа была, притом не узкая, и всё же каким-то образом я оказался в деревне Сиракава[151]. Я понял, что заблудился, и, взяв на юго-восток, пришёл-таки в деревню Дзёдодзи, где находится храм
