Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич
Вначале Журавлев подумал, что Конон стал жертвой нарушителей границы, но, выслушав доклады дозорных и сообщения начальников погранпостов, пришел к выводу, что убийство с нарушением границы не связано: в последние дни попыток перейти ее ни с одной ни с другой стороны не было.
— Думаю, что Осадчего убил кто-то из местных жителей, — позвонил Журавлев своему другу секретарю сельской партячейки Всеволодову.
— Я тоже склонен так думать.
Задребезжал звонок телефона внутренней линии. Журавлев извинился перед Всеволодовым, взял трубку. Говорил погранкомендант.
— Что скажете нового об убийстве Осадчего?
— К сожалению, ничего.
— Убийство, бесспорно, носит политический характер и связано с развертыванием коллективизации. Усильте охрану границы.
— Слушаюсь!
Журавлев решил съездить к жене Конона Осадчего.
Марина Трофимовна, или, как ее просто называли, Осадчиха, встретила его со слезами, а когда речь зашла о том, кто мог убить мужа, сказала:
— Врагов у Конона вообще не было. Хозяева Заруба и Кульбаба ценили его и уважали. Батраки тоже, поэтому и выбрали своим председателем.
— А кого он считал своими лучшими друзьями?
— Самыми близкими к нему были Николай Волошенко, Терентий Кошовенко, Григорий Антонюк… Но разве мужиков поймешь? Тут дружат, а через минуту — спор чуть не до драки. А вообще они Конона уважали и любили.
— Вы сказали, «спор чуть не до драки», а о чем они спорили?
— О том, идти или не идти в колхоз.
Всех друзей Конона, названных Мариной, Журавлев знал и не мог допустить даже мысли, чтобы кто-то из них хотя бы косвенно был причастен к убийству.
«Разве только Антонюк? Он за дочкой Кульбабы волочится, но тоже гол как сокол».
Возвратясь от Марины, Журавлев решил проверить охрану границы. Необычное спокойствие на польской стороне показалось ему подозрительным.
II
Ветер выл зло. Он то затихал, то с новой силой вырывался из-за угла дома, засыпал порошей улицу, поскрипывал воротами.
Дмитрий Кондратьевич Заруба, косясь на окно, перелистал газету, брезгливо поморщился и вдруг склонился над небольшой заметкой. Речь шла об убийстве председателя сельрабочкома Конона Осадчего. Заруба задержал взгляд на последнем абзаце, в нем сообщалось, что виновниками смерти сельского активиста, вероятно, являются кулаки и что этим делом заинтересовались следственные органы.
«Неужели в редакции что-нибудь пронюхали? — подумал в тревоге Заруба, оглядываясь на жену, вышивавшую возле печки рушник. — Хотя нет, тут сказано «вероятно, кулаки», а раз так, значит, никто ничего не знает». Заруба отбросил газету в сторону. В его маленьких глазах застыли недобрые огоньки.
«Раскрыть такое дело у газетчиков кишка тонка… Пограничники — и то ни до чего не докопались».
— Ты что-то плохое вычитал? — заметив волнение мужа, спросила Ульяна Павловна. — И зачем читать такое! Лишь бы сердце тревожить.
Заруба провел ладонью по усам, смял их острые кончики, которые обычно старательно подкручивал.
— Опусти шторы, а то Журавлев подумает, что светом сигнализируюсь с заграницей, — буркнул он жене.
Пока Ульяна Павловна расправляла шторы, Заруба прошелся по горнице, окинул взглядом неуклюжую фигуру жены, ее худую шею, желтые, как у мертвеца, руки.
«Ну и скелетина! Правду говорят, что синицу — хоть на пшеницу».
Ульяна Павловна уловила на себе взгляд мужа, подошла к нему. Возле толстого, коренастого Дмитрия Кондратьевича она казалась совсем маленькой, ничтожной.
— Ты мне что-то хочешь сказать?
— А что тут говорить! Просто думаю: большое хозяйство не к здоровью тебе пришлось, как щепка сделалась.
Поблекшее, когда-то красивое лицо женщины передернулось, сделалось злым.
— Теперь тебе во мне все не нравится, только и слышу: щепка, сосулька… Меньше бы бил — была бы крепче и пригляднее, — обиделась она. — Да и батраков незачем было увольнять, разве в таком хозяйстве управиться одной?
Заруба взглянул властно на жену:
— Бью за дело! Что же касается батраков, то посмотри, что о нашем брате в газетах пишут… Благо вовремя повыгонял, особенно Волошенко, а то теперь бы сказали: вот он, кулачина, держите его!
— Что выгнал Волошенко, — хорошо, согласна, — присмирела Ульяна Павловна, — а что лишнего врага нажил, — плохо. Он ведь теперь правой рукой Всеволодова стал!
Несколько минут молчали. Ульяна Павловна прижалась к мужу. Он о чем-то думал, погладил рукой по ее причесанной, будто прилизанной голове.
— Говоришь, бью не в меру? А ты не выводи из терпения. Пора знать, что мне нравится, а что не нравится.
— Угождаю, как могу…
Немного погодя Заруба опять сидел за столом, склонившись над газетой. Ульяна Павловна стояла рядом.
— Коллективизировать… Ликвидировать как класс… Ты понимаешь, что они затеяли?
— Как же тут не понять? От одних слов душа холодеет!
На стене глухо, монотонно тикали часы. Перед иконами в углу мигал огонек лампады, словно и до нее долетал не унимавшийся на улице ветер. Заруба встал, закурил. Задумавшись, махнул с досады рукой. Хотелось развеяться, отвести душу в сердечной беседе. А с кем? С Ульяной? Разве она его поймет?
За двадцать лет совместной жизни Заруба с ней ни разу откровенно не разговаривал. Сначала боялся, как бы не подвела, а теперь, когда убедился, что жена ему предана, как собака, просто считал, что она не способна постичь его «высокие» идеалы.
А идеалы эти были очень просты. Он хотел, чтобы жизнь шла по-старому, ненавидел коммунистов, мечтал владеть землей и богатеть, богатеть…
«Допустить, чтобы верх взяли голодранцы, чтобы мной командовал москаль Всеволодов? Ни за что!»
— А если люди не захотят колхозов? — прервала затянувшееся молчание Ульяна Павловна, хрустнув пальцами.
— Какие люди? Мы?
— Да и мы и другие… Я слышала, что даже беднота не вся за колхозы. Взять хотя бы Марину Осадчиху…
Заруба ухмыльнулся:
— Глупая ты баба… Осадчиха и подобные ей — это наш голос да и только! Мы думаем, а они за нас говорят. А говорят потому, что нам удается влиять на их слабую струнку.
— А что это за струнка такая?
— У Осадчихи, скажем, болезнь иметь свое личное хозяйство, у Лейкина — пристрастие к рюмке, Антонюк в начальники рвется…
Во дворе залаял пес, загремел цепью.
— И кого могло принести в такую непогодь? — встревожилась Ульяна Павловна.
— А бес его знает, — нахмурился Заруба и медленно вышел в сени. В избу белым паром ворвался холодный зимний воздух, закрутился по свежевыкрашенному полу.
Возвратился хозяин в избу недовольный.
— Сколько раз тебе говорил: закрывай получше ставни
