Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич
Секретарь партячейки направился к двери.
— Зря вы так, Марина Трофимовна, но я не обижаюсь…
IV
Всеволодов и Журавлев ехали на совещание в райком партии и вспоминали дни совместной службы на погранзаставе — Журавлев несколько лет был у Всеволодова помощником.
— Ну как, Никита Петрович, не жалуешься, что пришлось на гражданку перейти? — приподнявшись на стременах, спросил он.
— Тянет, конечно, к пограничным делам, но раз партия так решила, значит, надо. А на заставе, вишь, ты и без меня справляешься.
— С тобой было легче.
В узкой удочке им повстречалась Марина. Она хотела обойти их, но угодив ботинком в лужу, вышла на встречную тропку, тянувшуюся у изгороди.
— Далеко путь держите? — спросил Всеволодов.
— К Спиридону Васильевичу, к Кульбабе.
— На заработки или на отработки?
— Перебирать картошку, — уклонилась от прямого ответа Марина.
С минуту длилось неловкое молчание, — все трое думали об одном: о Кононе…
— Ну, как там — ничего не узнали нового? — спросила Марина, обращаясь к начальнику погранзаставы.
— Дело это мы передали работникам райпрокуратуры. Они, кажется, на один след уже напали.
— И куда ж тот след ведет?
— Об этом пока говорить рано, потерпите немного.
Марина, недовольно взглянув на всадников, быстро зашагала вдоль улицы. Всеволодов и Журавлев направились своей дорогой.
— Неладное творится с женщиной, бьется как рыба об лед, а тут еще такое несчастье! — отозвался Журавлев. — В колхоз бы ей, в гурте — и горе легче.
Всеволодов рассказал о встрече с вдовой у нее дома.
— До тех пор, пока мы не докажем, кто настоящий убийца Конона, в колхоз Марина не пойдет, — сделал он вывод.
Проехав мост, всадники поднялись на курган, за которым начинался орешник. Всеволодов остановил коня.
— Вот здесь убили Конона, — склонив голову, сказал он, хотя знал, что Журавлеву это тоже хорошо известно.
Не договариваясь, они оба спрыгнули с лошадей и молча направились к кустам. Вдруг Журавлев нагнулся.
— Что там? — спросил Всеволодов.
— Пуговица, — ответил начальник погранзаставы, поднимая обыкновенную жестяную пуговицу с крошечным кусочком синего сукна.
Журавлев внимательно осмотрел находку, потом спросил у Всеволодова:
— Ты помнишь синий пиджак, в котором так важно расхаживал Кульбаба?
— Помню.
— Думаю, что эта пуговица от него, на вот, посмотри.
— Ты не ошибся, — подтвердил Всеволодов и в раздумье добавил: — Значит, Конон не сдавался, раз пуговицы летели.
Сев на лошадей, они молча поехали дальше.
— Эта находка, пожалуй, многое подскажет следователю, — нарушил молчание Журавлев.
— Безусловно, подскажет, — оживился Всеволодов, но тут же разочарованно пожал плечами: — Тот синий пиджак, уже с заплатами, Кульбаба милостиво подарил своим батракам. Его носил Антонюк и даже, кажется, Терентий.
…После совещания в райкоме Всеволодов зашел к управляющему отделением банка похлопотать о кредите для Марины, а Журавлев направился к прокурору сообщить о найденной в орешнике пуговице.
Несладко жилось Васильку в наймах. Уже на второй день Ульяна Павловна его выругала, а Заруба, которому он пожаловался на хозяйку, надрал мальчику уши. Не было ни одного дня, чтобы делалось хоть что-нибудь так, как хотелось Васильку. Вот и сегодня, справившись по хозяйству, он попросил у Дмитрия Кондратьевича разрешения сходить к ребятам погулять — не пустил; захотелось проведать мать — тоже отказал, мать, мол, сама скоро придет.
Батрачонок сел на завалинку, поглядел в темноту. Во двор через ставни просачивался едва заметный свет, и Васильку захотелось подсмотреть, что делается в хозяйском доме. На столе стояли бутылки с самогоном, на большой сковороде лежал жареный гусь, рядом свежие румяные пирожки. Из приоткрытой форточки тянуло приятным запахом.
Мальчик проглотил слюну и уже собирался, было, пойти под навес, где он теперь обычно ночевал, но в это время донесся голос хозяина:
— Надо обязательно сорвать сев. Когда село останется без хлеба, никакая коллективизация нам не будет страшна.
— Ос-садчиху сделаем б-бабским командиром, пусть м-мутит… Лучше ее во всем селе не найти: и вдова и б-беднячка. Ч-через Лейкина артель можно развалить… Антонюк будет нашим агитатором, у него язык острее, чем у любого, — донесся голос Кульбабы. (Кум хозяина был заикой, и его Василек узнал сразу.) — Конечно, в-всех их нуж-жно задобрить…
— На такое дело никто не поскупится.
— А что с-слышно от друзей из-за границы?
— Обещают помочь оружием, но с условием, если мы сами подготовим выступление. Даже пообещали военного прислать, помнишь чубатого полковника из свиты Симона Петлюры?
— Борового?
— Да, это мой близкий дружок.
— Кто же ег-го не помнит!
Послышался стук в калитку. Василек спрыгнул с завалинки.
— Кто тут?
— Свои. Хозяин дома?
— Дома.
Василек узнал Лейкина, который был частым гостем Зарубы, открыл калитку. Еще немного погодя пришел Антонюк и под конец — мать Василька. Их встречал и провожал в дом сам хозяин.
— Заходи и ты, — пригласил Заруба Василька, — поешь на сон грядущий.
Ульяна Павловна расщедрилась, дала батрачонку холодца, отрезала кусок колбасы. Когда Василек наелся, Марина сказала ему:
— Сходи, сынок, домой, побудь с детворой… — Она вывела Василька во двор, сунула в руку два пирожка: — Это передашь сестричкам. И смотри никуда не уходи, а то они сами боятся. Я скоро приду, немного помогу хозяйке и приду.
Василек хотел, было, рассказать матери обо всем, что услышал, но Марина поторопила его и, поцеловав, закрыла за ним калитку.
Когда она вернулась в дом, все уже сидели за столом, усадили и ее. Мужчины выпили по стакану, женщины по рюмке. Все началось с именин хозяйки, но после второго тоста языки развязались, и речь зашла о неполадках в селе, о севе, о коллективизации и, наконец, о Марине.
— Хорошая ты баба, Марина, ей-бо, хорошая, и работница незаменимая, — похлопал ее по плечу Заруба. — А сноровка точь-в-точь, как была у Конона… Я вот, — обратился он к мужчинам, — взялся вывести ее сынишку в люди. И выведу. Своим зерном засею поле Марине, вот увидите! А почему засею? Потому что жалко мне ее, да, опричь всего, она умная женщина…
— И хорошо сделаешь, Дмитрий Кондратьевич, — отозвался Антонюк, — побольше бы таких людей, как вы и Спиридон Васильевич.
— П-помогаем, чем можем, да вот к-коммунисты даже помогать мешают, — вставил Кульбаба. — Весь хлеб отобрали и в кацапию отправили. Г-говорят, «в ямы зерно прячете»… Если знаешь, что отберут, что завтра голодом начнут морить, — поневоле спрячешь.
Разговор продолжался до глубокой ночи. Хозяину и гостям коллективизация представлялась как страшное бедствие, а коммунисты — как самые опасные враги.
Заруба призвал поднять против них мужиков.
— Партячейка задалась целью уничтожить зажиточное крестьянство, — убеждал он, — настраивает против нас недовольных, старается перетащить на свою сторону середняков. Такие-то дела,
