Богун - Яцек Комуда
Мгновение он хрипел и плевался кровью.
— Гроицкий, — сказал он наконец. — Подай нам те письма, что Выговский в канцелярии переписал.
— Как это! — возмутился полковник. — Зачем?! Не дам!
— Дай, собачий сын! — рявкнул Богун. — А то я тебе башку, как этот жбан, разобью!
Он грохнул булавой по столу и одним ударом разнес вдребезги глиняный жбан с паланкой.
— Говорите, что мы хамы, плебеи, что нам шляхетских привилегий нельзя. Так я покажу панам-ляхам, какова у нас честь. Давай бумаги!
Гроицкий неохотно вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо сверток документов. Богун взял его дрожащей рукой, а затем швырнул на стол, прямо перед Пшиемским. Оскорбленный генерал схватился за оружие, но, едва бросив взгляд на бумаги, окаменел. Замер. И тут же схватился за голову.
— Иисус, Мария!
Собеский заглянул ему через плечо и почувствовал себя так, словно его огрели по голове обухом.
На решетке был начертан план лагеря коронной армии под Батогом. Умелой рукой были нарисованы очертания бастионов и куртин, редутов и равелинов. Длинными линиями и каре были обозначены позиции таборных возов и артиллерии, шатры гетмана и полковников.
Пшиемский вытащил лежавшие под планом бумаги и застонал. Это был компут всего коронного войска под Батогом, начиная с волошской хоругви Ежи Рущица и заканчивая хоругвями гусарскими, аркебузерскими, драгунами и пехотой иноземного авторамента. Отдельно был добавлен даже частный полк драгун Чарнецких. Войска были описаны подробно, указано также, сколько коней и порций числилось в каждой хоругви и полку.
— Откуда это… — с трудом выдавил Пшиемский. — Откуда это… у вас?
— Хмельницкий мне это показал, а я, воспользовавшись случаем, когда он лежал пьяный, велел Выговскому сделать копии. Берите, ляхи. Познайте нашу хлопскую честь и достоинство. Вот я, кальницкий полковник, мог бы эти бумаги утаить и, зная, как выглядит лагерь, выловить вас, словно рыбу из сака; шеи ваши во сне перерезать. Но, как вы сами говорите, будучи простым хлопом, а не шляхетнорожденным, отдаю вам по доброте сердечной эти бумаги от имени войска запорожского, чтобы вы видели, сколь жестоки и гнусны сердца казацкие. И сколь сильно вы должны нами пренебрегать.
Поляки понурили головы.
— Кто вам это дал?
— Ставлю всю мою молодецкую славу и жбан горилки на то, что лишь от Хмельницкого вы можете узнать правду. Он, видать, в сговор вступил с каким-то предателем, который ему планы лагеря и составил. Вы… простите. Я простой казак, неученый. Но одно вам скажу: вас предали, паны-ляхи. Некто, желающий вашей смерти, отдал нам на растерзание всю коронную армию. Все рыцарство Речи Посполитой. А я, простой казак, чтоб меня чума, вместо того, чтобы ваши ляшские глотки резать, вот, пергаменты эти вам показываю. Ибо глуп.
— Так и смейтесь над нами, паны-ляхи, — сказал Баран. — Ну, давайте же, говорите, какие мы дураки, что вместо того, чтобы дело утаить, по-кавалерски, с поднятой кирасой, по-рыцарски в поле выступаем.
— С открытым забралом, старый болван, — поправил его Гроицкий. — Одно несомненно. Кто-то в Речи Посполитой, может, даже один из вас, хотел вам, ляхи, славу и почет обеспечить. Только вот посмертные.
— Измена! — мрачно произнес Одрживольский. — Что теперь будем делать?
— Пан Богун, — заговорил Собеский. — То, что вы нам показали, меняет дело. От чистого сердца мы ценим то, что вы сделали, и таково же будет мнение всего коронного войска. Позвольте нам в последний раз посовещаться над вашими условиями перед церковью.
Богун кивнул. Полковники собрались уходить. Пшиемский едва не лишился чувств, Одрживольский был бледен как полотно. Эта страшная, ужасающая весть поразила их, словно молния.
— Не вернутся ляхи, — со злостью сказал Баран.
— Чума их забери!
— Палка им в задницу!
— Снова война будет!
— Погодите, — прохрипел Богун. — В последний раз ухо к ним приложу.
Ждали они недолго. Вскоре двери снова отворились. В них показались Собеский и Одрживольский. Молодой ротмистр шел с высоко поднятой головой.
— Пан Богун и вся старшина войска запорожского, — сказал он.
Собеский сделал паузу.
— Мы, коронное рыцарство… Солдаты и защитники Речи Посполитой… Шляхтичи польские гербовые…
Он снова умолк.
— Что тут долго говорить. Мы согласны!
Казаки в один голос вскрикнули. Сорвали шапки, подбросили их вверх. Начали обниматься и тискать друг друга.
Богун шагнул к Собескому. Они пали друг другу в объятия…
Вдруг кальницкий полковник задрожал. А затем его сотрясла дрожь, приступ боли. Он осел и рухнул на стол, схватился за бок, и зубы его застучали.
— Смерть идет! — простонал он; лицо его покрылось белизной. Он отчаянно рвал жупан, разорвал пуговицы, корпию и холщовую повязку. Кровь хлынула на стол. Запорожцы бросились спасать своего вождя, к нему подскочили Собеский и Одрживольский. Богун метался и хрипел, алые струйки сочились из его уст.
— Конец, — простонал он. — Конец, панове-молодцы. Но ни о чем не жалею… Не жаль уходить, когда угода… В степи… В степи похороните, — всхлипнул он. Из его глаз текли слезы.
Собеский не понимал, что с ним происходит. Он смотрел на умирающего полковника, и казалось, будто фигура его растет, становится могущественнее, будто свет исходит из его глаз и высокого чела.
— Пан полковник! — воскликнул он, воздев руки. — Жаль умирать в такое время. Еще не пришел твой конец!
Одним быстрым движением он до конца разорвал окровавленные бинты на боку Богуна, обнажив ужасную синюю рану. Одним жестом, почти не осознавая, что делает, он погрузил пальцы в опухоль.
Богун взвыл и чуть не вскочил со стола.
— Что вы… Я умираю…
Собеский вырвал из его нутра что-то маленькое, сочащееся кровью. Он положил это на стол, и тогда крохотный предмет покатился, оставляя красный след. Это была мушкетная пуля…
Богун замер. Румянец вернулся на его щеки. Он с воплем схватился за разорванный бок, с изумлением посмотрел на Собеского.
— Ва… ваше королевское величество… Я… Сударь полковник. Я не знаю…
— Спи, гетман, — прошептал Собеский. — Заберите его и перевяжите.
Казаки кричали, ликовали. Весть о согласии на казацкие условия уже разнеслась среди молодцев, и потому вокруг церкви стреляли из пистолетов, кричали «у-га!», плясали, разбивали бочки с медом и паланкой.
— Как ты это сделал, пан-брат?! — спросил Одрживольский.
— Я…
