Богун - Яцек Комуда
Староста отвернулся и вышел из шатра. Рассвет был туманный, сырой и холодный. Собеский шел туда, где посреди грязного, изрытого копытами майдана на коленях стоял Тарас, а рядом с ним — гайдуки, что должны были вести его на смерть. Старенький седой поп склонился над ним, благословляя крестным знамением. Полковник увидел залитые слезами глаза бандуриста и почувствовал, что силы его покидают.
— Гетман… — заикнулся он.
Тарас сразу все понял.
— Будет плакать по мне батько… — сказал он сквозь слезы. — Не дождется моего возвращения. Он ведь уже старый, слепой. Выгонят его из хаты, и помрет он под забором…
— Ну, пойдем, парень, — сказал Чаплинский. — Моя это все вина, что на Украине творится. И все мы умрем. Одни в муках, другие в бою, а те, кто битвы переживет, сдохнут от старости, в постели, в собственном дерьме. Скелеты наши будут белеть на полях и плясать в лунные ночи. Ничего не останется от наших замков и усадеб, и от вашей казацкой гордости… Одна судьба нас ждет, так что неси с покорностью свой крест, как и я несу.
Тарас кивнул. Он медленно поднялся и пошел через майдан, ведомый гайдуками. Стук топоров утих. Кол был готов.
— Тарас… — прохрипел Собеский. — Что я… Что я могу для тебя сделать?
— Пан, милостивый пан… У меня было видение… Матерь Божья велела мне мир на Украине установить… Потому я и взял письмо. Завершите все за меня, пан, добрый пан…
— Я сделаю все, что ты захочешь…
— Поезжайте в Таращу… К разрушенной церкви. Там ждут депутаты. От пана писаря. От Богуна и других. Простите казакам их вины и заключите с ними мир. Простите все вины… И спасите… Речь Посполитую… Пока она не стала куском сукна, отданным на разграбление Москве, Пруссии и Империи…
Свежезаостренный кол, окруженный каре драгун, был все ближе.
— Тарас, все, что захочешь… Будет, как скажешь, — прошептал староста. — Я поеду туда. Заключу мир и соглашение. И не будет больше войны на Украине…
Еще несколько шагов, еще три. Место казни было совсем рядом…
— Я вас видел, пане, — прохрипел Тарас. — Я видел, как корона золотая на землю падает, как ее растерзать хотят орлы двуглавые… Но я видел, как корону рыцарь поднимает. Рыцарь, что в гербе имеет щит на щите… Янину.
— Тарас, я буду молиться за тебя…
— Вы, пан, и есть тот рыцарь. Вы корону поднимете. Вы будете королем Литвы, Польши и Руси… Вы установите мир Божий на Украине.
Марек Собеский, староста красноставский, замер. У Тараса не было сил идти. Гайдуки схватили его под руки. Кол уже ждал — заостренный, отесанный и окоренный.
Тарас испуганно огляделся. Он увидел… поле, усеянное трупами павших крылатых рыцарей, груды человеческих тел и конской падали. Он увидел, что ждало их всех. Огромный черный ворон, выклевывающий глаза мертвому хорунжему, который все еще сжимал знамя Речи Посполитой с орлом и Погоней, взглянул на него черными бусинами глаз. Тарас зарыдал. Он не выполнил своей миссии. Не предотвратил разруху, смерть и уничтожение.
Казак понурил голову. Безропотно лег, просунул ноги в постромки…
— А прямо натя… гивайте… Да… дайте мгновение… Как скажу «Мария»… в третий раз…
Чаплинский кивнул в знак согласия. Кони испуганно фыркнули. Казак молился, стонал, слова замирали у него на устах. Собеский посмотрел на солдат, на их усатые, угрюмые, испещренные шрамами лица. На золоченые доспехи, на стройных польских коней… Ветер трепал знамена с гусарскими крестами, колыхал красно-бело-красную королевскую хоругвь с орлом в короне и снопом Ваза на груди птицы, окруженной цепью с Золотым Руном… Никто ничего не говорил. Тишина была такой абсолютной, что он слышал тяжелое дыхание заводных лошадей.
— Мария… — прошептал Тарас побелевшими губами.
Гайдуки ждали.
— Мария, — громче произнес бандурист.
Чаплинский снял колпак и начал молиться.
— Мари-и-и-ия! — крикнул Тарас таким страшным голосом, что все содрогнулись. А потом всхлипнул сквозь слезы:
Эй, видно, мне уже без бандуры погибать,[47]
Уже не смочь по степи скакать!
Будут меня волки серые встречать,
Будут меня по коню моему пожирать…
Гайдуки стояли неподвижно. Не погнали коней. Не насадили Тараса…
Дантез ударил скакуна шпорами и осадил его перед местом казни.
— Что это такое?! Насаживать!
Солдаты не выполнили приказ. Француз опустил голову, и его губы задрожали.
— Тидеманн, Людендорф! За работу!
Названные кнехты без колебаний подбежали к оберстлейтенанту. Схватили за поводья заводных лошадей и… замялись, когда их взгляды встретились со взглядом Пшиемского и Собеского, с ледяными глазами товарищей и слуг из гусарии, с искаженными злобой лицами панцерных и солдат из-под легких знаков. Немцы задрожали, увидев руки, опускающиеся на рукояти сабель и чеканов.
Они не выполнили приказ.
— Насаживать! — взвыл Дантез. — Шевелитесь, сукины дети!
Рейтары молчали.
На майдане воцарилась тишина. Ветер шумел среди хоругвей, бунчуков и гусарских крыльев, выл, словно вокруг площади мчалась и все более свирепела сама Смерть.
— Сто дукатов награды дам! — взвизгнул Дантез. — Кто добровольцем?
Тишина.
— Двести!
Никто не шелохнулся.
— Так может, я помогу! — произнес чей-то холодный, бесстрастный голос.
Барановский! Он ехал на своем вороном, покрытом кровью, грязью и пеной коне, во главе хоругви вишневетчиков. Они только что прибыли на лагерный майдан и с любопытством оглядывались. Дантез без слов указал им на Тараса. Тут же несколько солдат спешились, оттолкнули немцев, крепкие руки схватили поводья и ремни.
— Да, мои маленькие, — прошептал про себя Барановский. — Насытьтесь им вволю. Разорвите его на куски…
Кто-то хлестнул коней по задам кнутом. Тарас даже не застонал. Лишь побледнел и задрожал, когда свежезаостренный кол начал входить в его тело… Кони натягивали его все дальше на гладко отесанное дерево.
— Господы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — взвыл он. — Прости им! Дару-у-уй…
И вот все было кончено. Солдаты проворно отцепили постромки от ног казака. Схватили кол и подняли. Тарас взмыл вверх. Затем опустился, насаживаясь крепче на острие, когда солдаты вставили толстый конец кола в подготовленную яму и принялись засыпать ее землей.
— Проклинай нас, казак! — шикнул Барановский. — Кричи! Мечи громы. Я хочу слышать твою боль и гнев!
— Молюсь… за вас… пане… И умираю, чтобы вы поняли…
Поручик вздрогнул, прошептал что-то,
