Новелла Матвеева - Мяч, оставшийся в небе. Автобиографическая проза. Стихи

Дворник листья неохотно ворошит
Под наплывом облетающих аллей.
Полог неба предвечернего прошит
Обрывающейся ниткой журавлей.
        За рекою, отражённые в реке,
        Люди с вилами подъехали к стогам,
        Точно карлы к великаньим пирогам
        С циклопическою вилкою в руке.
Веет свежестью обоих берегов.
Странной яркостью
И сказкой дышит быт.
За телегами по зелени лугов
Тучей ливневою бродит чёрный бык.
        Ухожу среди слабеющих берёз.
        Нет улыбки в их безликой белизне,
        Тем томительнее за сердце берёт
        Эта бледность, равнодушная извне.
Дети кукол рассадили возле пня
И, забыв о них, ушли за бузиной;
Куклы зябнут
И, уставясь на меня,
Отсыревшие, сидят передо мной.

Долги дни короткие.
Ветви в небе скрещены,
Чёрные и чёткие,
Точно в небе трещины.
        Плач берёз потупленных…
        Пни дождём разварены,
        Точно замков кукольных
        Древние развалины.

Листья под заборами.
На осинах вороны —
Осени блюстители,
Листьев заместители.
        Ближний лес туманится,
        Вкривь и вкось проветренный,
        Дождь резиной тянется…
        Снег — и тот приветливей:

Налетит, завертится,
Пень прикроет горкою,
На лету задержится
За рябину горькую,
        Всё собой оденет он,
        Всюду, всюду ляжет он,
        Всё куда-то денет он,
        А куда — не скажет он.

— Как ты можешь воспевать эвкалипты,
Никогда не повидав их глазами?
— Это клязьминских берёз манускрипты,
Как сумели, мне о них рассказали.

— Как ты можешь рассуждать про оливы,
Непричастная их шуму, их чуду?
— Я о них порасспросила у ивы —
Шелест листьев одинаков повсюду.

— Как ты смеешь, не бывав за пределом,
О Манилах толковать, о Гаване?!
— Я на лужицы гляжу между делом:
Рябь на лужах устремляется (в целом)
В ту же сторону, что зыбь
В океане.

По клетке, шкафами задвинутой,
Где книги в пыли вековой,
Взъерошенный, всеми покинутый,
Он бегает вниз головой.

Чудак с потускневшими перьями!
Чудит, а под веками — грусть.
Язык истреблённого племени
Он знает почти наизусть.

Язык, за которым ученые
Спускаются в недра веков,
Где спят города, занесённые
Золой раскалённых песков…

Язык, что плетьми виноградными
Петляет по плитам гробниц
И хвостиками непонятными
Виляет с разбитых таблиц.

Прекрасный язык — но забылся он,
Забылся, навеки уснув.
Огромный — но весь поместился он,
Как семечко, в маленький клюв.

Привык попугай разбазаривать
Бесценную ношу в тоске;
С собою самим разговаривать
На умершем языке,

В кольце кувыркаться стремительно,
Вниманья не видя ни в ком,
И сверху смотреть
Снисходительно,
Когда назовут дураком.

Как сложилась песня у меня?
И сама не знаю, что сказать!
Я сама стараюсь
У огня
По частям снежинку разобрать!

Вы объяснили музыку словами.
Но, видно, ей не надобны слова —
Не то она, соперничая с вами,
Словами изъяснялась бы сама.
И никогда (для точности в науке)
Не тратила бы времени на звуки.

Отстала ягода от кисти винограда;
Дрожит на кончике — всех меньше и темней…
Но презирать её, по-моему, не надо:
Наоборот! — Цена картины —
В ней.

Какой большой ветер
Напал на наш остров!
С домишек сдул крыши,
Как с молока — пену,
        И если гвоздь к дому
        Пригнать концом острым,
        Без молотка, сразу,
        Он сам войдёт в стену.

Сломал ветлу ветер,
В саду сровнял гряды —
Аж корешок редьки
Из почвы сам вылез
        И, подкатясь боком
        К соседнему саду,
        В чужую врос грядку
        И снова там вырос.

А шквал унёс в море
Десятка два шлюпок,
А рыбакам — горе, —
Не раскурить трубок,
        А раскурить надо,
        Да вот зажечь спичку —
        Как на лету взглядом
        Остановить птичку.

Какой большой ветер!
Ах! Какой вихорь!
А ты глядишь нежно,
А ты сидишь тихо,
        И никому силой
        Тебя нельзя стронуть, —
        Скорей Нептун слезет
        Со своего трона.

Какой большой ветер
Напал на наш остров!
С домов сорвал крыши,
Как с молока — пену…
        И если гвоздь к дому
        Пригнать концом острым,
        Без молотка, сразу,
        Он сам уйдёт в стену.

Жил кораблик, весёлый и стройный,
Над волнами, как сокол, парил.
Сам себя, говорят, он построил,
Сам себя, говорят, смастерил.

        Сам смолою себя пропитал,
        Сам оделся и в дуб, и в металл,
        Сам повёл себя в рейс:
        Сам свой лоцман,
        Сам свой боцман,
        Сам свой капитан.

                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Сам свой боцман,
                Сам свой капитан.

Шёл кораблик, шумел парусами,
Не боялся нигде ничего.
И вулканы седыми бровями
Поводили при виде его.

        Шёл кораблик по летним морям,
        Корчил рожи последним царям.
        Все ли страны в цвету?
        Все ль на месте? —
        Всё записывал,
        Всё проверял!

                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Всё записывал,
                Всё проверял!

Раз пятнадцать — раз двадцать за сутки
С ним встречались другие суда:
Постоят, посудачат минутку
И опять побегут кто куда…

        Шёл кораблик, о чём-то мечтал,
        Всё, что видел, на мачты мотал,
        Делал выводы сам:
        Сам свой лоцман,
        Сам свой боцман,
        Сам свой капитан.

                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Тра-ля-ля-ля-ля-ля,
                Сам свой боцман,
                Сам свой капитан.