Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа
И вот мы в большом лесу. Его пересекают длинные дороги; иногда, если память мне не изменяет, они пролегают совсем рядом с зияющими просветами между скал; там небо кажется особенно широким. Мы набрали обломков сланца. Я все время представлял себе, будто вместе с нами идет Юбак[154], молчаливый, каким он чаще всего и бывает. Мне случалось наблюдать за тем, как он, готовясь печатать свои большие листы, покрывает куски этого серого камня синей, охристо-красной или темно-зеленой краской. Работа предназначалась для книги, где также появлялись могилы[155] — и где над ними звучали несколько голосов. Я прислушивался к их шепоту, доносившемуся из сухих листьев другого лета, которые, чернея, лежали на нашей тропе.
Мы обедали в Рокруа[156].
Помните, с кем мы повстречались в тот день? Ближе к вечеру, когда свет, кажется, приходит в лес только из-за деревьев, стелясь по земле?
Это были трое, шедшие навстречу как раз с той стороны. Они вроде бы тоже заметили нас: остановились и, как мы видели, начали что-то обсуждать. Двое мужчин и женщина? Мы в свою очередь замерли, словно там, прямо перед нами, из кустов вышел какой-то зверь, настороживший уши, готовый пуститься наутек. Что вы мне говорите, Кристиан? На что указываете в мокрой листве у нас под ногами или, не помню точно, в вашей бережно сжатой ладони? Но мы снова трогаемся с места. Как и они, там, вдалеке — нет, не вдалеке, уже совсем близко к нам. Минута-другая, и мы встретимся на общей дороге. Поздороваемся, дадим друг другу пройти.
Женщина, двое мужчин — с каждым мгновением они вырастают на фоне неба под деревьями. Окаймленные этим слабым светом, превратившим их в три непроницаемо черных силуэта! Я подумал было, что у них нет лиц, что над плечами каждого пылает темным пламенем, с редкими красными отблесками, какой-то факел. Так или иначе, они все ближе, теперь мы видим их более ясно, они… Но это же мы![157]
Это мы — те трое, что молча, хотя и чуть слышно посмеиваясь, идут навстречу. Женщина — так и есть, это ты, любимая… Правда, такой шляпы я на тебе еще не видел. Над голубым меховым воротником колышется длинная струя тумана с призрачными перьями. Что у тебя в руках?
А это вы, Кристиан? Да, не вижу отличий от человека, который смело шагает рядом со мной навстречу тем троим. И опять-таки: у вас в руках… что это? Небольшая корзинка, книга, мертвый — или нет, спящий — зверек? А что за дым его окутывает? Эти цветные клубы, меняющие окраску неба? У меня нет времени разобраться.
Потому что… Это я, верно? Третий, немного отставший от двух других? Тень, несущая в руках — что? Спешу отвести глаза.
Они рядом, они проходят мимо. Еле заметным жестом, полушепотом мы приветствуем друг друга — разве могло быть иначе?
Захотелось ли нам остановиться? А им? Обменяться взглядами, хотя бы мгновение спокойно посмотреть в лицо себе подобным, протянуть им руку? Лица, руки, испуганные, смеющиеся, пораженные существованием, пораженные несуществованием… Верхушки деревьев, как и весь лес, уже темнеют, последняя птица, жалобно крича, пролетает над этой встречей. Нет, я не знаю, что было у вас в руках, друзья. И что несли те, другие. Мы — и они, и мы — продолжим идти по этой дороге: она, к счастью, все же была в этом месте достаточно широка.
Из дневника, которого я не веду[158]
Семь утра. Просыпаюсь. Мысли абсолютно четкие. Вопросы, казавшиеся неразрешимыми, теснятся в уме, но теперь вместе с ответами, с решениями, которые очевидны, более чем очевидны: это сам свет, принявший словесную форму. Последовательность простых чисел, например, бесконечна, да, и я знаю почему, это несложное утверждение, его легко доказать: я проник внутрь мира чисел, обескураживавшего исследователей, — и он ясен, как очистившаяся небесная ширь! Далее. Что имел в виду Малларме, когда говорил о своем «великом делании», «просто книге, во множестве томов»?[159] Когда пытался придать речи качество бесконечности, уподобляя ее звездному небу[160]? Он тоже исследовал мир чисел. Числа, замечу, слово самого писателя, но он в них запутался, и я лучше, чем он, понимаю предмет его желаний, я разбираю следом за ним этот план, переживаю его заново и — увы, ибо вижу всю его иллюзорность, — опровергаю в каждой составной части, слово за словом… Существует ли Бог? Поскорее взять блокнот: с трудом различаю его на столе, светло-серый на темно-сером, слегка освещенный розовым блеском встающего дня. Меня ждут и другие открытия, я должен записать всё.
Почти вслепую нашариваю блокнот, открываю, черкаю несколько слов. Розовый блеск роняли большие облака, плывущие в моих открытых окнах; сейчас, однако, пробился луч солнца, он заливает стол, скользит по моей руке, овладевает карандашом, обесцвечивает видение. Что означают слова, написанные мной в блокноте? Ничего вразумительного. И что в действительности можно сказать о распределении простых чисел[161] — тайне, которую я разгадал? В моем сознании осталось блеклое воспоминание, из тех, что после пробуждения от сна теряют, несмотря на все наши усилия, и форму, и содержание. Стараешься вызвать увиденное в памяти — но нет, это был лишь отсвет в стеклянной двери, она уже повернулась, все исчезло. Оказывается, я, проснувшись, продолжал грезить. Лежал, укрытый этими большими красными облаками, словно покрывалами еще одной дремоты.
И теперь передо мной, вокруг меня, во мне возникает мир — такой, каким он бывает, рассеивая сонное марево, когда предметы один за другим входят в свое обычное состояние, совмещаются с собственным обликом, вновь оживляя настоящую, подлинную явь: пение петуха, лай собаки на дороге, шум проезжающей вдали машины. Как если бы красные облака были чем-то вроде крупных пятен туши, внутри которых дремали тысячи фантастических фигур, но стоило лишь присмотреться, позволить себе более глубокий взгляд, как сквозь облачный пар проступили бегущая мимо дома красивая дорога с высокими каштанами на обочинах, живая изгородь из кустов, посаженных несколько месяцев назад, — впрочем, плохо принявшихся, садовник должен еще потрудиться.
Казалось, я что-то узнал; я вынужден оставить эту мысль, вернуться к божественному неведению[162]. В доме еще спят: стараясь не шуметь, поворачиваю ключ в двери, ведущей в сад, и выхожу наружу. Несколько красных бликов еще лежат на плитах террасы, зарастающих травой. Надо бы
