Поцелованный огнем - Раевская Полина

Мать всю дорогу до минивэна ворчит что-то, но я не слушаю, воркуя с племянницами. Девочки здорово разряжают атмосферу, пока едем до дома, да и обсуждение последних новостей и дел не дают матери сесть на своего любимого конька придирок и брюзжания, но ровно до того момента, как мы входим в дом. Дети сразу же бегут на второй этаж. Маринка пытается их урезонить, а мать замерев у «поля с огоньками», кривится.

— А это что за ужас?

Все внутри меня сразу же становится в боевую стойку.

— Почему ужас? — спрашиваю вкрадчиво, всем своим видом давая понять, что лучше эту тему не развивать, но, когда мамочка внимала намекам?

— Потому что совершенно не вписывается сюда и отдает дурновкусием.

— А мне нравится, — снова приходит на выручку брат, замерев рядом с нами. — Сразу такая ностальгия, вспоминается лето у бабы Сани в селе.

— Вот и мне, — киваю, не отрывая взгляда от кусочка моего детства. Правда, сейчас, глядя на картину, вспоминается не баба Саня и село, а Богдан и начало наших, полыхающих огнем, отношений.

— О чем там можно ностальгировать, у нее же вечно все было на триста замков и под запретом?! — продолжает меж тем бухтеть Людмила Федоровна.

— Так в том и был прикол: залезть во все эти ее сундуки и комоды, а потом бегать по всему двору, чтобы не отхватить дрына.

— Да-да, меня еще веселило, что она вечно охает-ахает, мол, ноги болят, а как нас прутом охаживать, так просто козочкой летала, — подхватываю я с улыбкой. Мы смеемся с Андреем, а мама, недовольно махнув рукой, уходит, задрав нос. Брат подмигивает и приобнимает меня за плечи.

— Ты как? Все нормально? Выглядишь и правда отощавшей, того и гляди, ветром сдует, — он сжимает крепче мое плечо для наглядности, а я пихаю его в мясистый бок.

— Отстань. За собой лучше следи, а то скоро мамон в дверь не пройдет.

— Это не мамон, это жизненный опыт!

— А ну, точно. Смотри только, чтоб этот жизненный опыт до инфаркта не довел.

Андрей смеется и ласково обозвав «язвой», просит показать комнату, чтобы отдохнуть после перелета.

Позже мы собираемся всей семьей на террасе. Девчонки бегут резвиться в бассейн, Андрей с Дениской идут жарить мясо и овощи на гриле, а мы с мамой и Маринкой располагаемся в садовых креслах, попивая вино. Точнее — попивают мама с невесткой, а я…

Я с улыбкой слежу за племянницами, слушаю их заливистый смех, и меня накрывает дичайшей мыслью, что с топотом детских ножек этот дом становится уютнее.

Глупости, конечно, сантименты, но от вина я все равно отказываюсь.

Ужин на удивление проходит сносно. Мама, конечно, выдает пару колкостей в мою сторону, но в рамках разумного. Само собой, не обходится без замечаний на тему моего аппетита, поэтому приходится отбрехиваться его отсутствием, хотя по факту, я просто боюсь спровоцировать тошноту. Мама, конечно же, хмурится и обещает проследить за моим питанием, на что я вымученно улыбаюсь.

Все последующие дни до моего дня рождения стараюсь по максимуму проводить в офисе, чтобы меньше контактировать с матерью. Ее это дико бесит, и она в полной мере изливает на меня свое недовольство за ужином и завтраком, если успевает застать, но я держусь, хоть и на последнем издыхании, отсчитывая дни и каждый вечер пытаясь за закрытыми дверьми своей ванной, решиться сделать тест на беременность, но в итоге откладываю до лучших времен, чтобы окончательно не свихнуться.

Двадцать первое февраля начинается с приезда организаторов праздника и шквала поздравлений от знакомых, коллег и родни. Дом превращается в жужжащий, суетливый улей и цветочную оранжерею, но я смотрю на это море цветов, и ничего не чувствую слишком измученная необходимостью держать маску, а еще угасающей с каждым часом глупой надеждой — обнаружить среди этих дежурных букетов тот самый…

Вечером не без горечи хороню надежду под черным, коротким платьем от Эрве Леру и, натянув на усталое лицо вежливую улыбку, спускаюсь к своим гостям, молясь, чтобы все это поскорее закончилось.

Никогда не любила свои дни рождения, а сегодняшний мне настолько в тягость, что я который раз задаюсь вопросом, зачем послушала Надю и все это затеяла?

Ах, да, чтобы Анри, которого, кстати, до сих пор нет, не подумал, что это намек. Кому скажи, обхохочутся. Но мне вот вообще не смешно.

— Мам, а где Денис? — спрашивает Олька, оторвав меня от разговора с моим юристом, с которой у нас сложились вполне приятельские отношения.

— На тренировке, — отвечаю на автомате, но глянув на часы, удивленно вздергиваю бровь и начинаю волноваться, так как сын уже полчаса, как должен был приехать.

Извинившись перед гостями, поднимаюсь из-за стола и спешу к телефону, чтобы узнать, в чем дело, но тут раздается звонок в дверь.

Как назло, поблизости никого, чтобы открыть. Чертыхнувшись и натянув в тысячный раз фальшивую улыбку, иду открывать.

— Лори, прости за опоздание! Был в Нью-Йорке, и рейс задержали, поэтому так получилось. С Днем Рождения! — вручает мне Анри букет в сиренево-белых тонах, я открываю рот, чтобы поблагодарить, да так и застываю, заметив паркующуюся на подъездной дорожке знакомую до дрожи серебристую Бугатти, из которой через минуту выходит сначала мой сын, на минуточку, с разбитым лицом, а следом Красавин.

5. Лариса

— Анри, спасибо! Проходи, пожалуйста, я сейчас, — выпаливаю на одном дыхании, а потом, сорвавшись с места, мчусь навстречу прихрамывающему Дениске. Все внутри меня стынет в ужасе и шоке. Моментально забывается и измотанность, и день рождения, и все на свете.

Заключив в дрожащие ладони отекшее лицо сына, лихорадочно осматриваю заплывший глаз, рассеченную бровь с запекшейся кровью, разбитые губы и меня просто накрывает шквалом неконтролируемых эмоций.

— Боже, что случилось? Тебе нужно в больницу, нужно сделать снимки, КТ… У тебя голова кружится? Как ты себя чувствуешь? Кто это сделал? Что произошло? — тараторю взволнованно, не зная, за что хвататься.

— Мам, да все нормально, перестань кудахтать, просто спарринговались, — отмахивается Денис и косится на Богдана, у меня же глаза на лоб лезут.

— С ним?

У Красавина вырывается смешок, Дениска же, красноречиво вытаращив глаза, едва у виска не крутит.

— Мам, ты прикалываешься что ли? Я бы не выжил. Богдан наоборот… — сын, замявшись, прикусывает губу, явно что-то скрывая, но тут же морщится от боли и раздраженно подытоживает. — Короче, все нормально, хватит причитать.

— Нормально?! Вот это нормально?

— Мам!

— Что «мам»?! Я, по-твоему, плачу тысячу с лишним долларов за то, чтобы тебе вышибли мозги на каком-то сраном спарринге?

— Да, боже, я же сказал, все в порядке! Прекрати разводить цирк! Ты, блин, можешь хоть раз меня послушать! — срывается Денис, покраснев от злости и смущения. Меня это настолько обескураживает и задевает, что не нахожу слов. Зато находит Красавин.

— Эй, чемпион, полегче, твоя мама просто волнуется за тебя, — вспарывает он мне вены своим бархатным голосом, выводя окончательно из равновесия.

— Да я понимаю, но… — сын пытается оправдаться и говорит что-то еще, но я не слушаю, изо всех сил стараясь успокоиться.

— Давай, ты лучше нас представишь, — предлагает Красавин, сводя мои попытки в ноль.

— Да, конечно, — неловко соглашается Денис, и вся эта встреча действительно становится цирком. — Моя мама — Лариса. Мам, это Богдан Красавин.

Тяжело сглотнув, перевожу взгляд на Красавина, но перед глазами снова картинка, как он обнимает полуголую девицу, сидящую у него на коленях, и меня захлестывает боль пополам со злостью.

— Ага, я в курсе, две недели же за ним бегала, — язвлю, припоминая слухи, и не в силах сдержаться, добавляю еще более ядовито. — Знала бы, что сам прибежит, не утруждалась бы.

У Красавина дергается уголок рта в понимающей усмешке, а потом он и вовсе начинает смеяться, я не сразу понимаю, что эта пантомима для Дениса, у которого вытягивается от моих пассажей лицо.