Поцелованный огнем - Раевская Полина

— Да пошла ты с этим пафосом! Просто иди на хрен! — взрывается Богдан, заставляя меня чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности и накатившего страха, когда он хватает меня за плечи и встряхнув, будто куклу, яростно цедит прямо в лицо. — Я люблю тебя суку! Это ты хотела услышать?! Ну, так слушай. Да, я люблю и я все еще хочу тебя. Я все еще охренеть, как сильно, хочу тебя. Я хочу быть для тебя кем-то большим, нежели просто мальчиком для перепиха. Хочу называть тебя своей, хочу иметь возможность сказать всем тем людям, чтобы они отвалили нахуй. Я хочу быть твоим. И прямо сейчас я чертовски пьян, чтобы, наконец, сказать это вслух, но достаточно трезв, чтобы еще помнить, что ты не хочешь ничего из этого. Так что извини! Мне пиздец, как жаль, что я пытаюсь двигаться дальше.

Он отталкивает меня ошарашенную этой вспышкой и всем сказанным, отчего я едва удерживаю равновесие, пока он стремительно взлетает по лестнице, ведущей на задний двор, где вовсю кипит веселье.

Я же смотрю ему в спину и едва сдерживаюсь, чтобы не побежать следом, умоляя дать нам еще один шанс. Но какой смысл в этом шансе, если Богдан ставит вопрос ребром «все или ничего», а я нуждаюсь в компромиссах?

И пусть мне нечеловечески хочется согласится на «все», я просто не могу, не имею права. Ни когда у моего сына психолог дважды в неделю. Хотя влюбленная часть меня все еще пытается предложить варианты, но все они разбиваются, стоит подняться по той же лестнице о картинку, где Красавин полулежит на шезлонге в кругу друзей, а верхом на нем сидит какая-то девица в одних купальных трусиках и что-то воркует на ухо.

У меня сердце ухает с огромной высоты, и становится нечем дышать. Богдан, словно почувствовав мой взгляд, поднимает свой и, глядя мне в глаза, демонстративно кладет ладони на талию девицы, заставляя меня криво усмехнуться — принято, любимый. Посыл более, чем понятен.

И он действительно понятен, это не попытка сделать больно, унизить или вызвать ревность, хотя вызывает и делает. Это точка. Жирная, безапелляционная, которая не позволит мне в будущем простить, если он приползет обратно в минуты, когда станет совсем невмоготу и от решимости не останется ни капельки. Вот только мой мальчик не учел, что прощать ублюдское к себе отношение любимых людей — это код моего ДНК. И я до сих пор не знаю, что с этим делать.

На сей безнадежной волне плыву неприкаянным айсбергом сквозь бушующий океан веселящейся молодежи, кусая дрожащие губы и сама не понимаю, как добираюсь до машины.

Слез нет, да и боли, как таковой тоже, какое-то онемение и пустота. Давлю на газ, петляя по холмам на бешеной скорости, пока едва не врезаюсь во встречную машину. Крики напуганных людей, и писк слетевшего с сидения щенка, отрезвляют. Припарковав машину на обочине, лихорадочно проверяю в порядке ли малышка и, убедившись, что все хорошо, беру ее на руки, прижимаю к себе, уткнувшись носом в мягкую, черную шерстку, и меня таки прорывает.

До отчаянного воя, надсадных хрипов и истеричных ударов по сидению, не приносящих ни толики облегчения, только еще большую боль и бессилие.

4. Лариса

— Мам, ты в порядке? Может, скорую вызвать? — обеспокоенно спрашивает сын, стоя под дверью гостевой ванной, пока я пытаюсь отдышаться после того, как меня нещадно вывернуло наизнанку.

— Н-не надо… все нормально, сынок, я… — морщусь от мерзкого привкуса рвоты и, сплюнув, дрожащей рукой тянусь к кнопке слива, — я сейчас выйду и… поедем.

— Ладно, — неуверенно соглашается Денис. — Если что, зови.

— Угу, — мычу, как можно бодрее, хотя сама обессиленным комком сворачиваюсь на прохладном кафельном полу. Меня знобит, желудок сводит, перед глазами все еще летают разноцветные мушки, а я едва сдерживаю истерический хохот, имея в анамнезе тошноту после завтрака, задержку и один незащищенный половой акт с парнем, который более, чем недвусмысленно послал меня к чертям собачьим.

Чудный расклад, учитывая обстоятельства. Чуднее не придумаешь, но жизнь любит удивлять. Через пару часов прилетит моя мамочка вместе с братом и его семьей, и ей потребуется пару дней наблюдений, чтобы начать что-то подозревать, а там Людмилу Федоровну будет не остановить. Она вытянет из меня все жилы, чтобы докопаться до сути. А суть в том, что, похоже, случилось то, чего я так боялась.

Конечно, это еще проверить надо, но у меня нет никаких сил, да и желания тоже. Во всяком случае, не перед встречей с матерью точно. Ее бы выдержать и не вздернуться, не говоря уже о том, чтобы думать о возможной беременности.

Господи, только этого мне не хватало! Что я буду делать? Впрочем, стоит только представить последствия, как ответ, точнее приговор напрашивается сам собой, но это так… У меня пробегает мороз по коже, и я невольно кладу дрожащую ладонь на свой ввалившийся живот.

Хочется плакать, спрятавшись от всего мира под одеялом.

После той истерики в машине, меня, будто выпотрошили. Ни слез, ни эмоций, ни мыслей. Полный штиль и жизнь на автомате. То ли болевой шок, то ли стрессоустойчивость, то ли многолетняя привычка — отвечать на боль невозмутимостью, но меня это вполне устраивает. Я не хочу загибаться от депрессии, думая и гадая, где сейчас Богдан, спал ли он с той девушкой, а может, с какой-то другой, не хочу анализировать свои чувства, сожалеть о несбывшемся и сходить с ума от собственной ущербности, и черт знает, чего еще. Возможно, это банальный побег от себя и позже меня накроет так, что мало не покажется, но я в кои-то веки живу здесь и сейчас, точнее — жила, ровно до сегодняшнего утра.

Теперь же...

Теперь на целых семь дней у меня есть Людмила Федоровна в виде сдерживающего фактора, который не позволит рефлексировать о том, что я, вероятно, беременна, и через неделю мне придется поехать, и позволить себя выпотрошить уже буквально.

Вновь начинает тошнить. Втягиваю с шумом воздух и дышу по технике “4-7-8”, пытаясь угомонить свою нервную систему. Сейчас нужно сохранять спокойствие. Потом… Я решу все потом.

С этой установкой, кое-как поднимаюсь с пола и подхожу к раковине. Смотрю в зеркало и тяжело вздыхаю. Растрепанная с осыпавшейся и потекшей тушью под глазами и впалыми щеками, выгляжу колоритно, но поскольку моя мать в любом случае найдет к чему придраться, можно особо не париться.

Однако, в сорок лет сложно менять привычки, поэтому, хоть и иронизирую над собой, а все же делаю новую укладку, новый макияж, подбираю новый ансамбль одежды в бежево-коричневых тонах, и через час выгляжу так, что королева Англии сочла бы вполне приемлемым для визита в Букингемский дворец, но у Людмилы Федоровны свои стандарты.

— Боже, ну и вид у тебя! Все висит, как на колу. Нельзя подобрать одежду по размеру, раз похудела? — обрушивается она на меня, стоит нам только обменяться приветствиями. Все на мгновение замирают, а потом начинают суетиться с еще большим энтузиазмом, но мать продолжает критику моего наряда, моей прически, моего веса. Невестка закатывает глаза, брат с шумом втягивает воздух и, передав чемоданы водителю, бормочет что-то из разряда «началось». Мне же хочется исчезнуть.

— Спасибо, мама, ты, как всегда, любезна! — кривлю губы в усмешке и с ироничным ужасом отмечаю тот же ансамбль в бежево-коричневых тонах, каштановое каре, худобу и те же черты лица только с отпечатком вечного недовольства, и заломами морщин.

Жуть! У меня вырывается невольный смешок, что сбивает мать с толку.

— Нет, а что я не права? — начинает она привычно искать поддержку у окружающих, когда не получает ожидаемой реакции. — Такая худоба тебе совершенно не к лицу. Ощущение, будто чем-то болеешь или на чем-то сидишь. Надеюсь, ты достаточно разумна и не занимаешься подобной ерундой. С твоими деньгами, конечно, легко заскучать, тем более, в Лос- Анджелесе, говорят, каждый второй употребляет, но…

— Мама, ради бога! — страдальчески тянет брат и командует идти на парковку, за что я готова его расцеловать.