Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Наконец, после долгих переговоров, мы решаем сесть на небольшой буксир и отправиться на поиски нашей яхты.

Итак, вперед. На Зюдерзэ стоит такой густой туман, что еле видно на расстоянии 20 метров, с открытого моря дует ледяной ветер. Мы стоим на палубе сильно качающегося буксира и смотрим в серую мглу. – Долгие безнадежные часы!

Наконец мы находим яхту. Но пользы от нее мало; винт ее сломан. Наш пароходик снимает ее сначала с мели, затем берет на буксир, ведя рядом с собой – и наконец, мы снова держим курс на Виринген.

Если бы мы только знали, где этот остров находится! В тумане и все возрастающем мраке, при сильном ветре и волнении наши сказочные мореплаватели часами разыскивают остров, – и не могут его найти. Он исчез, словно поглощенный морем и туманом. Наконец, около десяти часов, мы прекращаем поиски и решаем на ночь стать на якорь. Однако и это решение оказывается сомнительной мудростью; ибо волнение настолько сильно, что оба парохода непрерывно сталкиваются бортами. В нескольких местах уже лопнула обшивка, и, если это будет так дальше продолжаться, все шансы утонуть. Итак, мы снова поднимаем якорь!

Теперь мы разыскиваем порт Медемблик, находящийся на материке. И так как у отважных мореплавателей иногда бывает больше счастья, чем расчета, мы находим, наконец, этот порт около полуночи.

А Виринген? Весь этот день был как бы преддверием к нему, знамением того, что многого ожидать от нашего нового пребывания не приходится.

Но на следующий день нам везет! Утром, когда волнение улеглось, мы снова садимся на пароход и в спокойную зимнюю погоду добираемся до острова.

Никогда не забуду того часа, когда я впервые вышел на берег этого маленького острова.

В гавани опять толпы народа; местные жители, с молчаливым недоверием встречающие новых пришельцев, болтливые репортеры, ловкие фотографы.

Я чувствую, что для них я редкий зверь, которого, наконец, удалось поймать. И каждому из этих хлопотливых господ мне хочется сказать: «Не расспрашивайте и не лезьте ко мне с вашим аппаратом. Я хочу покоя, только покоя, чтобы собраться, сосредоточиться после всех пережитых несчастий, – больше ничего!»

В допотопной карете – несомненно, самой лучшей, которая имеется на острове, мы продолжаем наш путь в деревню Оостерланд. Рыбьим жиром и старой кожей отдает эта почтенная колымага. Даже сейчас, закрывая глаза и вспоминая наше путешествие, я ощущаю этот характерный запах.

У маленького запущенного пастората нас выгружают. Все кругом голо и пустынно. Немного старой и расшатанной мебели. Холод и одиночество гнездятся там, точно призраки. На улице перед домом поворачивает с сильным скрипом старая карета и, трясясь по грязи, скрывается в тумане.

Я – дома!

Эта мысль меня душит.

Дни и недели проходят без малейшего просвета, тяжелые как свинец, едва выносимые.

Подобно пленнику, объявленному вне закона преступнику, живу я в тесном кругу этих людей, которые при встрече со мной мрачно и пугливо отворачиваются, и лишь изредка из-за полузакрытых глаз решаются бросить на меня любопытный взгляд. Для них – я кровопийца, детский палач – они возмущены правительством, которое позволяет мне свободно ходить по острову и навязало этому почтенному местечку такого неприятного гостя.

У бургомистра Пееребоома много хлопот, чтобы успокоить возбужденные умы.

А с родины доходят понемногу вести о ходе событий, от которых сердце обливается кровью. Немецких газет здесь нет. По голландским газетам, уже устаревшим в момент их получения, я восстанавливаю с трудом текст лондонских, парижских и амстердамских телеграмм: «Кровопролитие и восстания. Разбитый снарядами и разграбленный дворец, – деспотия матросов, бои со спартаковцами – угрозы Антанты».

Хочется кричать о помощи этой бедной стране, с которой я связан всеми фибрами души, для спокойствия и спасения которой я готов на всякую жертву!

На жертву? Да, одну жертву они требуют от меня, о которой я еще расскажу.

По поручению германского посольства в Гааге, исполняющего этим требование нового германского правительства, 1 декабря является на остров секретарь посольства фон Паннвиц. Это мой товарищ по корпорации с добрых студенческих времен в Бонне. Видно, нелегким было для него это путешествие; он согласился на него, вероятно, только потому, что весть, которую он вез, легче услышать из дружеских уст, чем от чужого человека. Ему дано поручение: добиться от меня формального отказа от моих личных прав.

Отказа? – Почему? и для чего? Господа в Берлине, держащие в своих руках всю власть и считающие себя выразителями воли большинства, до сих пор, казалось, не отличались особенно педантичностью и мелочностью, когда дело шло о правах Гогенцоллернов. Разве они не огласили 9 ноября отречения его величества и мой отказ, не дождавшись окончательного решения кайзера и не предупредив меня обо всем ни словом?

Разве не те же лица, которые присягали его величеству в верности, провозгласили через несколько недель без зазрения совести республику? Какое значение может иметь мой отказ для этих господ? Заниматься такими мелочами – как будто совсем не соответствует стилю их политики!

Впрочем возможны и следующие соображения: если державный государь и его престолонаследник действительно считают себя первыми слугами государства, то что, собственно, является истинной основой присущих им прав? Только традиция и узаконенные и унаследованные притязания? Или же живое содержание этого права приобретается ими каждый раз через доверие всего народа, который добровольно подчиняется водительству носителя этих традиций? Не является ли одно без другого чем-то пустым и половинчатым? А если так, то разве я могу рассчитывать на доверие и преданность большинства немецкого народа – теперь, после крушения, в момент величайшего несчастья и унижения, когда сотни тысяч людей знают только искаженный и опороченный образ моего истинного существа. Нет, и тысячу раз нет!

Неужели мне перед родиной упорно настаивать на своем праве, совершенно не считаясь с тем, что она, быть может, мне отказывает именно в том, наиболее ценном, что связано с этим правом: в любви и доверии? Неужели мне дать нашим сторонникам монархизма, – новый лозунг борьбы – борьбы в такое время, когда, по моему глубочайшему убеждению, отечество требует от всех – от республиканцев одинаково как от монархистов, – только одного: внутреннего единения для противодействия хищническим вожделениям «победителей» и затем: работы, работы и работы!? – Конечно, нет. И наконец: если я в минуту великого несчастья отказываюсь от своих законных прав ради блага народа в целом, неужели я теряю тем самым высшее другое свободное право – последовать зову народа, если зов этот когда-нибудь будет исходить от воли большинства. Никто не посмеет мне поставить мой отказ в упрек; он продиктован только любовью к отечеству и служит лишь свидетельством того, что я верно понял требование момента: в виду внешней и внутренней опасности уберечь родину от пагубного