Тень против света. - Сира Грин
— Не совсем, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Просто… теперь, когда мы вплотную приблизились к финалу, я начал по-настоящему об этом задумываться.
Он поднял взор к низкому небу, словно надеясь отыскать в этой свинцовой вате хоть какой-то ответ, а затем перевёл взгляд на собственные ладони. Идо медленно, с каким-то странным усилием сжимал и разжимал пальцы, будто заново проверяя их на послушность.
— Мы ведь просто захватили эти тела, — продолжил он тише, и в его интонациях отчётливо прорезалась едкая горечь. — До того, как мы… как наши сущности… — он замялся, подбирая слова, и криво, почти болезненно усмехнулся. — Чёрт, я даже не знаю, как правильно окрестить это безумие.
Он посмотрел на меня с нескрываемой надеждой, словно я обладала тайным знанием и могла помочь ему сформулировать то, что не давало покоя.
— В общем, до того момента, как мы заняли эти оболочки… у них ведь была своя, настоящая жизнь. Свои привычки, мелкие радости, сокровенные привязанности и потаённые страхи. Что останется от них, от этих людей, когда мы решим вернуться домой? Что мы им вернём?
Он на мгновение умолк, подавленный тяжестью собственных мыслей, а затем добавил почти шёпотом, едва шевеля губами:
— Ты хоть раз чувствовала присутствие кого-то ещё? Что та, другая… исконная хозяйка твоего тела… пытается пробиться сквозь тебя наружу?
Я медленно, со всей серьезностью покачала головой.
— Вот и у меня точно так же, — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось отчаяние. — Словно того, прежнего «меня» никогда и не существовало в природе. У меня нет ни крупицы его воспоминаний, ни отголоска его чувств — лишь абсолютная, звенящая пустота. И это пугает до дрожи. — Его взгляд стал пронзительным, цепким, он вглядывался в меня, ища подтверждения своим опасениям. — А что, если он больше никогда не вернётся? Что, если, занимая это место, мы стёрли их личности навсегда, без права на восстановление?
Я остановилась прямо посреди перрона и коснулась его плеча, стараясь вложить в это мимолетное прикосновение всю возможную уверенность.
— Всё будет в порядке, — произнесла я максимально спокойным и ровным тоном, каким обычно успокаивают раненых. — Просто наши души оказались несоизмеримо сильнее. Они доминируют, подавляя всё остальное, поэтому прежние «я» не могут пробиться сквозь наш натиск. Они не исчезли бесследно, Идо, они просто погружены в глубокий сон где-то на самом дне подсознания. В этом нет ничего противоестественного или фатального.
По его лицу было ясно: моё «утешение» не возымело должного эффекта. Тревога в глубине его серых глаз никуда не делась, лишь спряталась чуть глубже.
— Ладно, — я вздохнула, понимая, что дежурными фразами здесь не отделаться. — Давай попробую объяснить более доходчиво.
Я на мгновение замолкла, выуживая из глубин памяти обрывки маминых рассказов — те давние беседы, которые в детстве казались мне невыносимо скучными и путаными.
— У моей матери были глубокие познания в механике мироздания, — начала я, стараясь придать голосу уверенности. — Она ведала об особенностях нашего мира и тех реальностей, что лежат за гранью. Однажды она объяснила мне принцип… Слушай внимательно: миров бесчисленное множество. И в каждом из них может существовать либо множество твоих копий, либо ни одной. Если ты во всех вселенных единственен, то при переходе твоя сущность уходит вместе с плотью — ты просто бесследно исчезаешь из прежнего мира.
Я сделала короткую паузу, проверяя, ловит ли он нить моих рассуждений. Идо слушал затаив дыхание.
— Но если в ином мире уже существует твой двойник, то при переходе душа покидает родную оболочку и вселяется в готовую форму. В тело этой реальности. И если твоя воля и дух по каким-то причинам оказываются сильнее, они просто подавляют, заглушают ту искру жизни, что теплилась здесь прежде.
Я позволила себе слабую, почти мимолетную улыбку — в моей голове это объяснение выглядело стройным и логичным.
— Знаешь, — он усмехнулся, и в его тоне промелькнуло знакомое лукавство, — до этой лекции по метафизике мне спалось куда спокойнее.
Затем его взгляд стал хитрым, в нём зажглись озорные искорки, свойственные прежнему Идо.
— Но теперь меня терзает иная загадка. Если наша душа покинула родную плоть… то где сейчас пребывают наши настоящие тела? Мы что, валяемся там без сознания на радость прохожим? — уголки его губ дрогнули в ироничной усмешке.
— Ну-у… — я на мгновение замялась, вынужденно признавая своё поражение в этом теоретическом споре. — Этого я, честно говоря, не ведаю. Возможно, и так. А может, они замерли где-то в безвременье, в самой пустоте портала. И когда мы шагнём обратно, они просто… притянутся к нам, как магнит к стали.
Я добавила чуть тише, почти про себя, словно заклиная судьбу:
— По крайней мере, я очень на это надеюсь.
— Запутанно всё это, — хмыкнул Идо, качнув головой, будто стряхивая морок. — Но теперь в этом безумии хотя бы прослеживается логика. Пожалуй, приму твою версию за истину и перестану изводить себя догадками. Остается лишь уповать на то, что когда истинный хозяин этого тела очнётся, он хотя бы обнаружит свою машину на стоянке в целости. Если они будут помнить о нас — это даже неплохо.
— Сомневаюсь, — возразила я, ощущая, как по спине пробежал лёгкий холодок от собственных слов. — Представь: обычный человек, далёкий от магии и тайн иных измерений, внезапно осознаёт, что его телом завладела иная версия его самого. Боюсь, такой «подарок» памяти просто лишит его рассудка.
Я неопределенно пожала плечами, глядя на проплывающие мимо пустые пути.
— Хотя… вряд ли они придут в восторг, очнувшись за тысячи километров от порога собственного дома. Так что, возможно, сохранить крупицы воспоминаний — не самый худший сценарий. А может, — я невольно понизила голос до доверительного шёпота, — они и сейчас всё видят? Наблюдают за нами из своей ментальной клетки, запертые в абсолютном, пугающем безмолвии?
— Да уж… — Идо издал тихий, почти сочувственный смешок, в котором сквозила горькая ирония. — Взяли и перевернули жизни несчастных с ног на голову, даже не спросив разрешения.
В этот миг пространство вокзала прорезал оглушительный, торжествующий гудок — многотонная махина поезда неумолимо приближалась к перрону. Сталь надсадно заскрипела, воздух
