Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
— Печально это, несомненно, — согласился юноша, хотя не очень хорошо понимал всю глубину оскорбления, так как ни одного настоящего араба в своей жизни не видел. — Такого вы не заслужили точно.
Поняв, что молодой человек продолжает его слушать, сефард торопливо продолжал:
— А Альберта Эйнштейна я ж разве хулил? Нет, — он помахал пальцем. — Я его очень даже уважаю, очень. Великий, великий человек был… Каких высот добился в науке, какой славы, как шикарно всех провёл! Как всем носы утёр, просто любо-дорого посмотреть. Раз — и нобелевский лауреат. Ну, на самом деле не «раз», конечно. Одиннадцать раз — одиннадцать! — вся эта гойская сволочь из нобелевского комитета отказывала ему: мол, математическое обоснование вашей теории некорректно. Оно так и есть! Ну и что? — шептал еретик, всё более возбуждаясь от собственных рассказов. — А как ему быть корректным, если сам Альбертушка в математике разбирался, как барсулень в апельсинах. И всю математическую работу за него делала жена. Понимаете, жена? И если бы она была просто жена, просто женщина, ну, ведь всякие женщины бывают, бывают некоторые, у которых мозгов и побольше, чем у саламандры-несушки… Но его-то жена была ещё и гойкой. Как вам это? Вот подумайте своей юной головой сами… Как какая-то гойка могла сделать правильную математику для его великой теории?
Свиньин не мог ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Но он начинал понимать, что весь этот разговор потихонечку сползает в попахивающую неприятным дымком ересь. И, не получив от него ответа, приговорённый к сожжению продолжал с тем же жаром:
— Да никак! Ну да ладно, ладно… Он всё равно пролез в нобелевские лауреаты, по другой теме, так как был на удивление упорным человеком. Но я-то его не осуждаю, наоборот, я очень, очень его уважаю. Я просто пришёл к выводу, что его теория — это пшик… Пшик. Всё дело в том, что Е=МС в квадрате… Эта формула, — тут он сделал торжественную паузу и даже подмигнул молодому человеку, — не-вер-на… Да-да… Неверна, неверна… Я только это и хотел объяснить своим тупоголовым ученикам, которые, чтобы не учить уроки, тупые животные, накатали на меня донос. И не подумайте, что я присваиваю себе чужие лавры, я вовсе не был первым, кто подметил, что эта формула неверна. Это выяснил ещё великий и непогрешимый, с точки зрения математики, Юлиан Пуанкаре. А я только повторил его вычисления…
И тут шиноби понял, что пора заканчивать этот научный разговор; конечно, еретик говорил тихо, почти шептал, но тот тип, что лежал на шконке… уж больно тихо он на ней лежал. Не шевелился и, кажется, не дышал. И поэтому он стал думать, как бы заткнуть этот научный фонтан, треть слов из которого Свиньин даже не понимал. А приговорённый к сожжению, не чувствуя насторожённости слушателя, продолжал:
— А тупые последователи Альбертушки, ещё в древние времена, тоже это поняли и решили всё исправить… Недоумки, они взяли его генеральную теорию и разбили её на две теории, надеясь, что смогут таким образом запудрить людям мозги; и, признаться, им это удалось… Завуалировали противоречие… Но всё дело в том, что главный математический аспект, главную ошибку они так и не исправили… И теперь две теории — Общая теория относительности и Специальная теория относительности… — тут он опять сделал торжественную паузу, — с математической точки зрения… противоречат друг другу! Или даже нет, не противоречат, а взаимоисключают друг друга. Понимаете?
У Свиньина все эти теории, все эти значимые или даже великие открытия уже смешались в голове. Но больше всего он волновался о том, что тип на шконке всё-таки слышит их… В общем, нужно было с этим заканчивать. И так как вопрос был задан, он решил ответить, а ещё он был озабочен и, видно оттого, позабыл про стихотворные нормы разговора, коими обычно изъяснялся:
— Вы знаете, уважаемый, я почти ничего не понимаю из того, что вы мне говорите.
— А, не понимаете?! — тут еретик даже обрадовался. — А у вас, может быть, есть с собою карандаш? Если есть, я вам сейчас вкратце, так сказать, концептуально набросаю суть вещей.
И вот это уже было последней каплей, переполнившей чашу допустимого риска, тут шиноби даже поднял ладонь: стоп, уважаемый, стоп, остановитесь.
— Не нужно мне тут ничего концептуально набрасывать, — строго произнёс юноша. — Вы знаете… — он покачал головой. — Вы уже «набросали» себе на костёр, хотите ещё и мне «набросать»?
Как будто ударил математика, тот после упоминания костра моментально сник. А шиноби, от греха подальше, встал и уселся за стол, на свободный табурет.
И едва Ратибор уселся на табурет, как только стал успокаиваться после разговора с еретиком, так сразу в голову пришла мысль, от которой юноше немного поплохело:
«Вот азазель, ведь мне к шести быть у раввинов нужно! А полдень миновал уже. И сколько здесь меня ещё продержат, пока к судье не позовут на разговор?!».
И от одной такой мысли юноша, что всегда держал себя спокойно, теперь вскочил и кинулся к двери, не стесняясь свой суетливости и не скрывая своей озабоченности, стал колотить в железную дверь.
— Любезный друг мой, я прошу, откройте, мне очень нужно говорить с судьёй!
После этого он прислушался и, поняв, что за дверью ничего не происходит, стал стучать снова, на сей раз своими деревянными сандалиями.
— Э… Э… Гой, а вот это ты зря… — поднял голову со шконки неизвестный мужик и предупредил: — Они этого не любят, могут и вломить… А бьют они сильно…
И еретик его поддержал:
— Друг, не надо, полицейские и вправду очень не любят, когда их отвлекают от сидения на стуле.
Но юноша лишь взглянул на него и снова стал стучать ногой в дверь. И тогда мужик на шконке лишь махнул на него рукой и добавил:
— А-а… Разве гою что объяснишь?
И сразу после этого в коридоре послышались шаги, звон ключей и многообещающая фраза, сказанная довольно громко:
— Ну, собаки глупые… Сейчас! Подождите-подождите, уже идём!
И тут же раздался механический лязг и проворот ключа в двери.
Оба сокамерника с интересом глядели на юношу, ожидая чего-то… нехорошего, но смешного. Из коридора в камеру упал свет… И сидельцы камеры смертников были немало удивлены тому, что полицейские, увидав молодого человека, стоявшего у двери, не принялись тут же крутить ему руки, или бить дубинками по голове,
