Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов
В аппаратной повисла тишина. Техники замерли за пультами, не решаясь ни пошевелиться, ни посмотреть на медиамагната. Завьялова стояла у стены, глотая воздух мелкими судорожными вдохами. Суворин посреди комнаты тяжело дышал, и его безупречный костюм от лучшего портного Смоленска сидел на нём так, словно пиджак стал на размер меньше за последние две минуты.
— Как? — произнёс он сдавленным голосом, обращаясь то ли к Завьяловой, то ли к потолку. — Как она получила этот документ?
Продюсер покачала головой. Руки у неё тряслись, и скрижаль стучала о пуговицу плаща.
— Откуда мне знать, Александр Сергеевич? Я…
— Вы отвечаете за студию! — Суворин развернулся к ней. Рубиновые запонки на манжетах блеснули в полумраке. — Вы отвечаете за то, что попадает в кадр! За ведущую! За каждый лист бумаги, который она берёт с собой в эфир!
Завьялова побелела ещё сильнее, если такое было возможно, и отступила на полшага.
— Я проверяла листки перед эфиром. Там был стандартный сценарий. Она могла спрятать…
— Могла⁈ — Суворин ударил ладонью по ближайшей панели. Техник за пультом втянул голову в плечи. — Могла. Спрятала. И вывалила всё на аудиторию в прямом эфире. Всем молчать, никаких комментариев, никаких звонков прессе. Если хоть одна паскуда откроет рот, можете вместе с ней собирать свои манатки! Выпустить пресс-релиз. Официальная версия — технический сбой кристаллов-ретрансляторов. Нервный срыв ведущей. Переутомление на фоне интенсивного графика.
Алла кивала, как болванчик, записывая вводные. Лишь на миг она открыла рот и тут же закрыла. Даже в нынешнем состоянии она заметила очевидное: секунду назад шеф запретил всем разговаривать с прессой, а теперь требовал официальное заявление для прессы. Продюсер предпочла не уточнять. Человек, бьющий ладонью по оборудованию стоимостью в несколько тысяч рублей, не расположен обсуждать логические противоречия в собственных приказах.
Медиамагнат развернулся и вылетел из аппаратной, на ходу выкрикивая распоряжения охранникам, стоявшим в коридоре. Те слушали молча, с одинаковыми непроницаемыми лицами. Суворин не обратил на это внимания, как не обращал внимания на охрану последние двадцать лет: для него они были частью мебели, исполнителями, которые кивают и делают.
— Сорокину из студии не выпускать! — бросил он через плечо, уже шагая к лифту. — Забрать все бумаги. Магофон, скрижали, всё личное. Запереть в гримёрной. Никаких звонков!
Охранники переглянулись за его спиной и улыбнулись друг другу. Медиамагнат этого не видел, потому что уже давил кнопку вызова лифта, и пальцы его попадали мимо.
Лифт поднял его последний этаж за двенадцать секунд. Суворин считал. Он достал магофон и нашёл номер Потёмкина в списке контактов, входя в свой пент-хаус. Тот встретил его приглушённым светом. Панорамное остекление от пола до потолка открывало вид на ночной Смоленск: огни делового квартала внизу, синеватое мерцание менгиров на крышах, далёкие светлячки фонарей на мосту через Днепр. Умное зачарованное стекло находилось в режиме полупрозрачности, погружая комнату в мягкий полумрак. Парящие проекции новостных лент и биржевых котировок, обычно висевшие над рабочим столом, были выключены.
Суворин шагнул через порог, захлопнул дверь и потянулся к выключателю верхнего света.
— Добрый вечер, Александр Сергеевич, — раздался голос из кресла у дальней стены.
Медиамагнат замер с протянутой рукой. В полумраке, в его собственном кресле, развёрнутом к панорамному окну, сидел человек. Широкие плечи, прямая спина, спокойная, расслабленная поза. На журнальном столике рядом с креслом стоял початый бокал с напитком, а рядом с ним лежала шахматная фигура: белый король, снятый с доски.
Свет включился.
Прохор Платонов с удобством расположился в кресле Суворина, закинув ногу на ногу, и смотрел на хозяина башни без улыбки. На нём была тёмный пиджак, а под ним белая рубашка с расстёгнутым воротом. Ни охраны, ни свиты. Один. Как в прошлый раз, когда они пили вино и играли в шахматы за этим самым столом, только тогда Суворин был хозяином, а Платонов гостем.
Сейчас роли поменялись.
Глава 17
Суворин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Галстук болтался на ослабленном узле, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Медиамагнат машинально провёл ладонью по усам, примяв их нервным жестом. Мысли заметались, перескакивая с одного вопроса на другой.
Как он прошёл мимо охраны? Давно ли сидит? Знает ли о том, что произошло в студии? Разумеется, знает. Он это организовал. Предательница Сорокина, документы, прямой эфир — вся цепочка замкнулась на человеке, сидевшем сейчас в его кресле.
Властелин эфира расправил плечи и усилием воли вернул на лицо привычную полуулыбку. Десятки лет в мире, где слово стоит дороже клинка, научили его одному: пока ты говоришь, ты контролируешь ситуацию. Замолчал — проиграл.
— Ваша Светлость, — Суворин шагнул вперёд, машинально одёрнув пиджак. — Помните мне, вы обещали, что мы доиграем партию. Признаться, я не ожидал, что вы выберете такой дебют. Проникновение в чужой дом обычно считается дурным тоном, хотя для шахматиста вашего уровня, полагаю, это всего лишь нестандартный…
— Садитесь, — сухо перебил Платонов.
Одно слово, произнесённое так, что хозяин телестудии почувствовал его позвоночником. Ноги послушались раньше, чем голова успела обдумать возражение, и медиамагнат опустился на диван напротив, ненавидя себя за эту покорность. Он скрестил руки на груди, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах.
— Вы знали о Гоне, — произнёс собеседник, глядя ему прямо в глаза. — Знали до того, как он случился. Готовили информационное сопровождение за несколько дней до атаки. Сценарий репортажа исписан вашими правками на полях. Всё это было бы не столь важно, но пострадали мои люди, Александр Сергеевич. Мои люди погибли! И не только мои… Опустошённые деревни, разрушенные хутора, десятки мёртвых крестьян. Я пришёл не для того, чтобы играть в шахматы.
Суворин открыл рот, собираясь увести беседу в сторону, но сразу понял, что это не сработает. Привычные инструменты, ирония и двусмысленность, застряли в горле. В глазах Платонова не было ни злости, ни раздражения. В них была рабочая сосредоточенность хирурга, решающего, где сделать первый надрез. И, как известно, хорошо зафиксированный пациент, в анестезии не нуждается.
— У вас простой выбор, — продолжил князь. — Вы идёте в студию и даёте показания в прямом эфире. Называете заказчика, раскрываете цепочку, сдаёте Потёмкина с потрохами. Или я добьюсь того же результата способом,
