Вызов триумфатору - Алекс Хай

озвученным вслух.

— Комиссия приняла решение, — Ковалёв повернулся ко мне. — Александр Васильевич, вы получаете квалификационный статус Грандмастера восьмого ранга.

На секунду я замер. Да, я не сомневался в своих возможностях, и работа мне была знакома. Но всё равно почему-то чувствовал себя гимназистом, впервые победившим на школьной олимпиаде.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — Ковалёв протянул руку. — Самый молодой Грандмастер в истории Гильдии. Двадцать три года! Рекорд Корзунова побит на пять лет…

Словно во сне, я пожал его руку. Осипов подошёл следом и положил мне руку на плечо.

— Мне выпала удивительная судьба — наблюдать за взлётом семейства Фаберже! — сказал он. — Сначала ваш отец, теперь и вы. Поздравляю, Александр Васильевич!

Варламова лишь кивнула.

— Гравировка — безупречная, — сказала она. И, помедлив, добавила: — Давно не видела такого почерка. Последний раз встречала подобный стиль… — она нахмурилась, вспоминая, — в музее Гильдии. На работах Петра Карла Фаберже.

Я улыбнулся.

— Моя семья ревностно чтит традиции.

— Уверен, ваш прадед гордился бы вами, Александр Васильевич, — произнёс Ковалёв.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю.

Никто в этом зале не понял двойного смысла. Никто и не должен был. Но я — знал.

И только что доказал — в который раз, — что мастерство не умирает.

Глава 24

Утро выдалось тёплым и солнечным, как по заказу. Петербург словно решил не портить нам праздник: на небе не было ни облачка, и даже ветер с залива, казалось, немного утих.

Я лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. На стене мягко тикали часы, с Невского доносился звон трамваев.

Казалось бы, обычное утро. Но для семьи Фаберже оно было судьбоносным.

Всё должно было пройти гладко. Данилевский подтвердил: документы были в порядке, возражение Майделя отклонено, комиссия приняла решение. Но в Петербурге, где интриги были любимой дворянской забавой, нужно быть готовым к любому повороту.

Забавно. Живу уже вторую жизнь, а всё равно нервничаю перед важными событиями, как подмастерье перед первым экзаменом. Некоторые вещи не уходят ни с возрастом, ни с опытом.

Семья собиралась с тщательностью, какую я наблюдал разве что перед вручением ордена.

Василий надел любимый парадный костюм — тёмно-синий, безупречного кроя, сшитый у лучшего портного на Невском. Знак девятого ранга сверкал самоцветами на левом лацкане пиджака. Орденская лента Святой Анны первой степени протянулась через правое плечо, звезда ордена сияла на груди.

— Василий, — мать подошла и смахнула невидимую пылинку с его плеча. — Ты выглядишь великолепно.

— Нервничаю, — признался отец. — Всё должно быть идеально.

— Мы все сегодня нервничаем, — мать улыбнулась и поцеловала его в щёку. — Но мы — Фаберже. Мы всегда добиваемся того, чего хотим. И сегодня заберём своё.

Лидия Павловна была в новом платье — светло-кремовом, с высоким воротником и длинными рукавами. Кулон с изумрудом мерцал на груди, отзываясь на волнение хозяйки — огонёк то разгорался, то чуть притухал.

Моя несгибаемая, железная сестра не изменила себе и выбрала элегантный тёмный костюм, разве что шёлковая блузка с бантом выдавала её праздничный настрой.

Сам я надел тёмный костюм с однотонным галстуком, добавил на лацкан знак Грандмастера восьмого ранга. А стальной браслет-заготовку надел на левое запястье рядом с часами. На удачу.

Штиль подал машину к подъезду. Степаныч стоял у крыльца — в чистой рубашке, без метлы, что само по себе было событием вселенского масштаба.

— Доброго пути, господа, — пробасил он.

Мы сели в машину, и Штиль тронулся. По дороге я смотрел в окно и думал.

Полтора века назад я был поставщиком Двора. Гордился императорским гербом на вывесках, был знаком со многими венценосными особами. Но дворянином, увы, так и не стал.

Пётр Карл Фаберже оставался купцом и мастеровым, пусть даже одним из самых знаменитых на материке. Сословная стена — штука крепкая, даже если кажется невидимой. Я мог создавать шедевры для королей и аристократов, но не мог войти в их мир как равный.

Сегодня эта стена должна была рухнуть.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал его — номер Данилевского.

— Пётр Алексеевич?

— Александр Васильевич, доброе утро, — голос адвоката звучал деловито, но я уловил в нём нотку напряжения? — Я уже у здания. Есть небольшая деталь… Не критичная, но вам следует знать.

Я напрягся.

— Слушаю.

— Состав комиссии сегодня расширен. Помимо предводителя дворянства и двух штатных членов присутствует секретарь канцелярии губернатора. Видимо, губернатор решил прислать наблюдателя…

— Это нормально?

— Не совсем, но и ваш случай не является обычным… Полагаю, губернатор перестраховывается. Не волнуйтесь, все наши документы в идеальном порядке. Но будьте готовы к тому, что процедура может занять чуть больше времени. Секретарь канцелярии — человек педантичный.

— Благодарю, Пётр Алексеевич. Мы уже в пути, скоро будем.

Михайловская площадь была залита солнцем, а в воздухе витал медовый аромат липы.

Здание Дворянского собрания стояло на северной стороне площади — строгое, величественное, без излишеств. Сразу видно — строили его для людей, которым не нужно доказывать свою значимость архитектурными изысками. Потому что это было записано в родословных книгах.

Я взглянул на здание и улыбнулся. Если всё пройдёт гладко, мы войдём в это здание купцами, а выйдем дворянами.

Данилевский ждал у входа. Он заметил нас издалека и шагнул навстречу.

— Доброе утро, господа, — Данилевский пожал руку сначала отцу, потом мне. — Все документы я проверил дважды. Все формальности соблюдены.

— Стало быть, можно входить? — спросил отец.

— Можно и нужно, — Данилевский кивнул. — Но ещё одно, Василий Фридрихович. Рябинин — тот самый титулярный советник, который принимал ваши документы, — сказал мне по секрету, что на церемонию пожаловала графиня Шувалова.

— Лично? — я приподнял бровь.

— Лично.

Это было сильно. Графиня, которая решала вопросы одним телефонным звонком, не сочла зазорным приехать лично, чтобы присутствовать при внесении нашей фамилии в родословную книгу. Жест, который стоил дороже тысячи поздравительных открыток.

Мы поднялись по широким ступеням. Швейцар в ливрее с позументами распахнул тяжёлые дубовые двери.

Внутри здание поражало. Широкая мраморная лестница с коваными перилами, хрустальные люстры под высокими потолками, портреты видных деятелей на стенах…

Я поймал себя на том, что замедлил шаг, стараясь прочувствовать это место. Здание Дворянского собрания помнило великих людей, балы, на которых танцевали Пушкин и Лермонтов. Помнило музыку Листа и Берлиоза,