Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

внимательнее вчитывался он в каждую страницу, в каждую фразу, тем явственнее ощущал потребность ответить на некоторые возникающие у пего вопросы. И крепла уверенность, что за личными дрязгами, ревностью, пьяной ссорой и ударом ножа кроется нечто большее, что-то посерьезнее простой драки, и он не может, не имеет права закончить дело раньше, чем выяснит все до конца.

Закончив чтение, Кравцов минуту посидел в задумчивости, потом поправил свои тяжелые очки и встал из-за стола. Нет, его путь правилен. Да и Бондарев вынужден будет согласиться. Этого, в конце концов, требуют интересы дела.

***

Как продолжать? Андрей Андреевич понимал, что повторять допросы Прониной, Рудина и свидетелей не имело смысла. Снова и снова ворошить печальную трагедию распавшейся семьи? К чему? Нужно найти иные, еще неизведанные пути проникновения в самую сердцевину этой истории и убедиться, что тревога была не напрасной. Иначе придется сознаться в своем бессилии, в ошибке...

Кравцов медленно шел в прокуратуру, рассеянно поглядывая на встречных пешеходов и проносившиеся мимо машины. В эти утренние часы «пик» Москва казалась особенно переполненной, шумной, разноцветной.

Андрей Андреевич задержался на краю тротуара, дожидаясь, пока погаснет красный глаз светофора и загорится зеленый. Недалеко от него остановилась голубая машина с шахматными клетками на дверцах, и из окна высунулась голова шофера.

— Здравствуйте, товарищ начальник. Не узнаете?

Кравцов взглянул на улыбающееся лицо и сразу узнал первого свидетеля по делу Прониной — Василия Степановича Гудкова.

— Здравствуйте, товарищ, — сдержанно ответил он, — Несете утреннюю вахту?

— Наше дело такое... Ехал на стоянку, заметил вас и захотел кое-что сказать. Насчет той самой мадамочки, которую я привез в милицию.

— Тогда, может быть, подъедете ко мне, в прокуратуру?

— Зачем у вас зря дорогое время отнимать? В одну минуту я вам все выложу.

— Пожалуйста.

— К делу самому мой разговор отношения не имеет. Так что извините... Но я, знаете, вчера с экскурсией был на художественной выставке. Вместе с женой. Культурно отдыхали, как говорится. И там я случайно увидел, знаете что? Скульптуру... А под ней табличка с фамилией. Прочитал и обомлел. Пронина, Татьяна Николаевна! Гляди, говорю я Маше, жене моей, это та самая Пронина, что ножом пырнула... И вот теперь все время думаю: как же так получается? У этой гражданочки талант, вон какие вещи делает, и вдруг — ножом... Любопытно все-таки... Хитро жизнь устроена. Ну, извините, что задержал...

— До свиданья, — машинально сказал Кравцов и неожиданно крикнул вдогонку отъехавшему Гудкову: — Спасибо! Большое спасибо!

Гудков не слыхал возгласа Кравцова, да и вряд ли понял бы в эту минуту, за что благодарит его следователь. А тот словно преобразился. Как же эта мысль не пришла в голову раньше? Конечно, надо посетить выставку, посмотреть работы Прониной, шире и обстоятельнее познакомиться с людьми из мира искусства, с атмосферой, царящей там. Тогда обязательно появится тот новый подход к делу, которого ему так не хватает.

Уже дойдя до здания прокуратуры, Кравцов несколько поостыл. Он с горечью должен был сознаться самому себе, что и в живописи, и в скульптуре разбирается весьма слабо. И вообще вопросами искусства, тем более изобразительного, всегда интересовался мало. «Вот поэтому ты и оказался беспомощным, не смог проникнуть в незнакомый тебе мир, — упрекнул себя Кравцов. — Профан, а хочешь докопаться...» И он решил прочитать хотя бы самое важное, что помогло бы ему точнее представить себе задачи и главное направление советского изобразительного искусства.

Несколько часов провел он в библиотеке, просмотрел искусствоведческие журналы, подшивки газеты «Советская культура», сделал кое-какие выписки.

«Вот и весь мой университет искусств, — не без иронии подумал Кравцов, пряча блокнот. — Во всяком случае, будем считать, что начальную, подготовительную ступень я перешагнул».

В первом зале Художественного салона Андрей Андреевич долго и внимательно разглядывал картины и рисунки. Они висели на стенах с белыми обоями, привлекая внимание то нежными акварельными тонами, то резкими мазками застывших масляных красок. Каждая картина отличалась от другой и манерой письма, и сочетанием тонов, и оригинальной темой...

В соседнем зале — портреты. Академик с лицом мыслителя. Крупная голова сталевара со сдвинутыми на лоб синими защитными очками. Доярка, дважды Герой Социалистического Труда. Студент с книгой... В середине каждого зала возвышались скульптуры. Атлет перед прыжком. Группа молодых подпольщиков с гранатами и листовками. Знакомое всему миру лицо первого космонавта Юрия Гагарина...

Кравцов не торопился. Прежде чем найти скульптуру Татьяны Прониной, ему хотелось освоиться с обстановкой и глубоко впитать в себя впечатления от всего увиденного. Он как бы готовился к встрече с самым главным, ради чего, собственна, и пришел сюда.

По залам не спеша двигались люди и шепотом переговаривались. Кравцов уже в силу привычки наблюдал и за посетителями салона. Они казались очень разными, непохожими друг на друга. Многие подолгу стояли у картин или скульптур, надевали и снимали очки, отступали на несколько шагов назад, снова приближались, обменивались короткими фразами со своими спутниками, делали пометки в записных книжках. Но были и иные посетители: какие-то парни с бакенбардами и бородками, в длиннополых клетчатых рубахах и узеньких брючках, смазливые, ярко накрашенные девицы в пестрых коротких платьях. Эти громко разговаривали, перебрасывались шутками, вдруг начинали хохотать, и тогда на них оборачивались остальные посетители и удивленно пожимали плечами. Видимо, этих модников мало интересовала живопись или скульптура, но чувствовали они себя здесь свободно, вели бесцеремонно. «Праздношатающиеся, — подумал Кравцов, подавляя в себе чувство раздражения. — Кто они, чьих родителей чада? Какими дорогами идут в жизнь?..»

Так, мысленно беседуя с самим собой, Кравцов подошел к скульптуре Прониной. На широком постаменте возвышалась мощная мужская фигура в рабочем комбинезоне. В вытянутых сильных руках рабочий держал глобус — земной шар, — а с его поверхности устремлялась ввысь ракета — конусообразная сигара с серебристым оперением. Вдохновенный взгляд человека провожал в полет ракету, и словно сам этот человек, ожив в граните и наполнив его живой плотью, рвался вперед за творением своих рук, своего разума. Скульптура так и называлась: «Торжество разума».

Кравцов взглянул на дату. «Больше года назад закончила Пронина эту работу, — с неосознанным удовлетворением подумал он, любуясь отлично сделанной скульптурой. — То есть тогда, когда ее силы, ее талант еще не были растрачены, душа не опустошена и до нынешнего финала было далеко». Андрей Андреевич несколько раз обошел вокруг скульптуры. Облик творца ракеты был ему знаком. Конечно же, Прониной позировал Рудин. Его крупная, атлетического склада фигура, его черты лица — прямой