Докопаться до менталиста - Надежда Николаевна Мамаева
– Никого, – сказала я. – Просто… проходила мимо.
– Ага, – женщина усмехнулась, и в этой усмешке было что-то алчное. – Все вы проходите мимо. А еще вопросы задаете. Пишите что-то на свитках своих, – она кивнула на мою сумку, из которой торчал кончик очиненного пера и край листа. – Может, и меня спросите что… Вдруг я отвечу, не бесплатно, конечно…
При этих ее словах в груди кольнуло, точно туда уголек попал. Я не сразу поняла, что это амулет, обещавший ментальную защиту. Меня сейчас что, прощупывали или…
Я припомнила словоохотливость Якуба, когда тоже под рубашкой потеплело и… что там Вацлав сказал о силе кулона «что немного телепат».
Теперь меня, кажется, настигла карма. Со мной люди хотели быть откровенными! А я узнавала их секреты, сама того не желая. Неужели и Златовласка так же… только безо всяких артефактов и вопросов. На него это просто лилось потоком…
Но об этом всем я подумаю позже. А пока стоило воспользоваться ситуацией. И, задав пару вопросов, я выяснила, что передо мной одна из служанок дома Гедиминов.
Кажется, она сама не заметила, как рассказала мне о том, что Вацлав, старший и единственный сын почившего кнеза Кажетана, пропал пять лет назад. Все тогда думали – сбежал, утонул, убит где-то. Но некроманты его на том свете не сыскали. А дознаватели – на этом…
Так что наследницей всего состояния должна была стать сестра Вацлава. Но, по законам королевства, вступить в права она могла лишь спустя десять лет после исчезновения брата. Только тогда его официально признавали покойным.
– Только ей еще лет пять денег ждать. Да и дадут ли девице им управлять? Это же условиями завещания особо если не обговорено, то выйдет кнеса Каролина замуж – и всем супруг владеть будет. А за ней уже полчища женихов вьются.
Значит, сестра, не жена…
Отчего-то от осознания этого стало легче.
– А теперь – пожар этот. И, судачат, вор по дому ходил, ничего не брал, только бумаги, говорят, какие-то… – закончила служанка и выжидательно уставилась на меня, похоже посчитав то ли чьей-то осведомительницей, то ли сплетницей… И, судя по рассказу, озвучивала она его уже не раз, только, по промелькнувшему в глазах испугу, когда я опустила в мешочек руку за парой монет, тетка, кажется, поняла, что сболтнула мне лишнего.
Она засуетилась и, подхватив юбки, ушла. А кулон, что висел у меня на груди, погас.
Значит, я не ошиблась, и Вацлав все же сделал мне на прощание «подарочек». Тот, конечно, полезный был, но…
Сжав в кулаке то единственное, что осталось у меня от Златовласки, кроме воспоминаний, тряхнула головой и отправилась домой с мыслью: прошлое нужно оставлять в прошлом. И не тащить этот гроб на своих плечах до скончания своей вечности. Так что живем, Яга, живем дальше!
Глава 7
Дом встретил меня одиночеством. Пустым и безмолвным. Хотя, подозреваю, что и в толпе мне тоже было бы одиноко, несмотря на шум и множество лиц рядом. Но вместо них у меня было лишь одно. Мое. Оно отражалось в начищенном до блеска боку чайника.
Тот я решительно поставила на плиту и активировала жар-камень. А после – зажгла свечи. Тени тут же заметались по углам, засуетились. А я невольно стала прислушиваться: не скрипнет ли где половица, не запоет ли дверная петля. Но нет. Только собаки брехали за окном, да заливались соловьи.
Под эти трели я и достала из сумки купленный мазурек, пропитанный нежнейшим кремом, и заела им свои переживания, прихлебывая чаем. И сама не заметила, как, отхлебывая из чашки, превратила это действо в ритуал, имя которому неспешность. С этим теплым, медовым, от добавленного липового цвета напитком, на меня снисходило спокойствие. Такое, когда начинаешь видеть великое в малом.
Порой казалось, что вкусная сдоба и чашка хорошего чая – это самая верная защита от любых невзгод. В тебе видят лишь фамилию твоих предков, а не человека – ты завариваешь чай. Тебе не ставят зачет в пику деду – ты завариваешь чай. Ты совершила огромную ошибку и уже сожалеешь – выпей чай. С ним убедить себя, что одиночество – это не так и плохо, будет куда легче. И у меня это почти получилось. Хотя грусть – поганка такая – никуда не делась, просто затаилась в глубине сердца, и от этой ноши отяжелело. Но я справлюсь и с этим. Не сегодня, не завтра, но справлюсь…
Убрала посуду, поднялась к себе, села на кровать. В комнате было темно, только месяц заглядывал в окно.
Легла, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.
В ушах все еще звучало: «Я клянусь, что больше не вломлюсь в твой дом». Голос у него был ровный, холодный, точно у ожившей мраморной статуи.
Может, оно и к лучшему… У нас бы все равно ничего не получилось. Слишком мы разные…
С такими мыслями и провалилась в сон. Благо организм, недополучивший оного на утре, отключился сам, не дожидаясь, когда хозяйка перестанет думать и вообще сердечной дурью, которую еще иначе величают любовью, мается.
И да, я, похоже, все же влюбилась. И нашла в кого. В призрака. Хоть и живого!
А вот я ощущала себя трупом. Правда, уже утром. Оно наступило, хотя по ощущениям навалилось со всей дури, придавив к постели, серое, с низкими облаками, которые обещали дождь, но все никак не могли им разродиться. Я оделась, наскоро позавтракала и вышла, стараясь сбежать не столько от дома, сколь от своих мыслей туда, где шумно, многолюдно и слегка другорасово – в академию.
А там, как назло, лекции тянулись бесконечно. Я механически записывала, кивала, отвечала, когда спрашивали, и все это время пыталась себя убедить: правильно Вацлав сделал, что ушел. Он, наверное, и сам понимал, что нам не по пути.
К началу бестиологии небо окончательно затянуло, и в окнах аудиторий стало темно, как в сумерках. А по окончании занятия, как гром среди отнюдь не ясного, но все же не предвещавшего молнии неба, раздался голос ректора, усиленный заклинанием.
Он прокатился по коридорам и аудиториям, оповещая, что в обеденный перерыв будет срочное собрание в общем зале. Магистр Болеслав, хотевший нас задержать, чтобы мы дорисовали схему строения ырки, недовольно вздохнул и произнес:
– Все свободны!
Мы, не особо обрадовавшись
