Бывший - все сложно - Ольга Тимофеева
Я отдергиваю голову, но запах уже внутри.
Горит все.
Нос. Горло. Глаза.
Кажется, даже мысли обжигает.
Судорожно втягиваю воздух, как будто тонула. Уворачиваюсь.
Сердце вроде запускается. Жива.
Распахиваю глаза. Вверху небо. Я лежу на траве.
– Мамочка, со мной все хорошо, ты не переживай. Меня уже спасли, – рядом Боря осторожно гладит меня по голове. – И уши не отрезали.
Я улыбаюсь сквозь головокружение. Он такой серьезный, мой маленький защитник.
– Кир, ты как? – рядом сидит Леша, держит в стороне салфетку с нашатырем.
Запах все еще щиплет нос.
– Нормально, – хриплю, откашливаясь.
– А ты чего рухнула-то? Давление?
Я молчу. Взгляд сам собой снова поднимается на Никиту.
И тут же уходит в сторону. Так и мечется, на Лешу – на Никиту – на Борьку.
Никита у забора, чуть поодаль. Собирает инструменты. Но наблюдает за мной.
Тем взглядом, от которого все внутри ноет.
Теперь уже определенно точно. Это он. И он жив.
Но как?
Алексей следит за моим взглядом, а я не хочу давать лишних поводов.
– Переволновалась, Леш.
Упираясь в землю руками, поднимаюсь.
– Вот так. Потихоньку… – помогает Алексей. – Или ты беременна?
Я захлебываюсь воздухом.
Щека горит от взгляда Никиты.
– Олег знает?
Титов со своим языком…
– Не беременна я, Леш!
Мельком на Никиту.
Там лицо как камень.
– Просто переволновалась!
– Ясно, к врачу лучше все равно. С таким не шутят. Так, мы прутья чуть раздвинули. Металл уже вернули на место. Все в порядке. Теперь даже таракан не пролезет, хотя... кого я обманываю. Ваши дети – они и сквозь бетон найдут проход.
– Лучше бы ты сказал: "Боря не проскочит". Тогда я бы поверила.
Алексей улыбается.
– Да Борька уже в мировом списке объектов, для которых нужен отдельный план эвакуации. Я бы на месте МЧС давно утвердил инструкцию спасения "АнтиБоря".
Смешно, если бы не было грустно.
– Леш, а можно как-то не оформлять этот вызов? А то мне объяснительную писать, что из-за ребенка… а тут вроде как ничего страшного.
– Хорошо, запишем, что на площадке обнаружена треснувшая потенциально опасная ветка над игровой зоной. Мы ее спилили. Все – по инструкции.
– Спасибо.
– Дядя пожарный, – Боря подходит вплотную к Никите, – а можно я вам помогу?
– Ну давай, бери вот это, неси.
– А это что?
– Борь… – пытаюсь его забрать.
– Пусть помогает, Кир, – придерживает за руку Алексей.
– Это гидравлический разжим, – отвечает серьезно Никита. –Инструмент, который работает на давлении.
– Это как домкрат? – Боря важно идет рядом и, запрокив голову, смотрит на Никиту.
– Ну да. Только у домкрата одна задача – вверх. А этот может и вбок, и разжать, и даже сдавить, если надо.
Борька у меня конечно, компанейский парень, но вот эта химия мгновенная между ним и Никитой…
– Эх, если бы у меня была такая штуковина…
– Чтоб ты сделал?
– Я бы поставил между стенами два огнетушителя… и надавил бы этой штукой, чтобы они жахнули! – он аж подпрыгивает. – Пшшшш! Пенная вечеринка была бы.
– Если надумаешь, то спроси меня сначала, как это сделать безопасно, чтобы спасателей не надо было вызывать.
– Хорошо. А вас как зовут?
– Никита.
– Борис, – важно протягивает мелкую ручку.
Ник жмет своей лапищей.
Идут вдвоем к машине, как будто сто лет друг друга знают, а не полчаса.
И ни один из них не догадывается, что они сын и отец.
И не из-за меня. Никита сам отказался от нас, бросив меня беременной.
Глава 3. Сложно. Понять мальчишек
– Дядь Леш, а можно в машине посидеть? – заглядывает в глаза Борька
– Можно.
Я только открываю рот.
– Все нормально, Кир.
Алексей подсаживает Борьку. Я отхожу в сторону. Наблюдаю.
И только вижу движение в мою сторону. Поворачиваю голову.
– Привет, – Никита.
Подходит ближе.
Привет. Просто привет.
Как будто все нормально.
А я… я похоронила его.
Рыдала, пока не пересыхали слезы.
Стирала его запах с подушек.
Забывала номер.
Жила.
Без него.
Он стоит передо мной, как ни в чем не бывало.
Живой. Целый. В форме.
Работает. Дышит.
Может, даже любит кого-то.
А все мои годы боли, бессонницы, всех этих "отпусти", "забудь", "живи" – они теперь что, пыль?
Как будто кто-то взял и сдул.
"Не в счет".
"Неважно".
Зря страдала?
Я все это выкрикиваю ему без слов. Глазами. Молча.
Не знаю, видит ли.
И плевать.
Потому что стоять передо мной так – спокойно, нагло, живым – это предательство само по себе.
– Твой сын? – кивает на Борьку. – Классный парень.
И твой тоже.
Хочется добавить. Но есть но…
– Я на твою могилу цветы три года носила. Так что для меня ты умер. Даже имя твое воскрешать не хочу.
Его глаза мгновенно становятся ледяными и пустыми.
– А ты для меня умерла пять лет назад, когда предала.
Усмехаюсь на выдохе, лишая легкие кислорода.
– Предала? Я. Тебя. Предала? Как, интересно?
– Мы оба знаем, как.
– Я наверное тебя беременная под капельницей предавала, когда лежала с угрозой выкидыша, потому что тебе важней была твоя служба?
– Нет, Кира, дело не в службе, предавала раньше, когда изменяла мне.
– Изменяла? Ты даже знаешь с кем?
– Ну, наверное с тем, чье кольцо носишь на пальце. – Касаюсь пальцем помолвочного кольца. – Тебе лучше знать.
– Надеюсь, больше не увидимся.
Я молча разворачиваюсь и иду за сыном.
– Леш, Вань, спасибо.
Беру за руку Борю, обхожу машину и возвращаюсь в сад.
Не тяну, но он чувствует, что шаг у меня быстрый и злой.
Он посматривает снизу вверх, виновато, но не раскаянно.
– Ты хоть понимаешь, что мне теперь говорить? Весь сад сбежался. Спасатели. Пресс-службу, может, еще вызвать?
– Я же проверял, мам! – могло сработать, могло нет. – Ну это эксперимент!
– Эксперимент?! – останавливаюсь, разворачиваюсь к нему. – Боря, у тебя что, уши – лабораторный материал?
– А знаешь, как Ксюша за меня переживала… Мне кажется, она меня любит.
– Нет, Ксюша выберет себе кого-то более практичного и с ушами.
– Ну мам, один ученый тоже все на себе проверял, – говорит
