Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

споткнулась и упала. Т.к. она сильно закричала, то мы бросились к ней, подняли и принялись утешать, но она продолжала плакать и не давала дотронуться до своей правой руки; это заставило нас подумать, что случилось что-нибудь серьезное. Ф. М., няня и кухарка бросились искать доктора. Ф. М., узнав в аптеке на Загородном проспекте (сами мы жили на Серпуховской улице) адрес ближайшего хирурга, привез его к нам через полчаса. Почти одновременно привела и няня другого доктора из Обуховской больницы. Осмотрев ушибленную ручку, хирург высказал, что произошел вывих, тотчас вправил кость и забинтовал ручку в толстую папку. Второй доктор подтвердил мнение хирурга о вывихе и уверил, что раз кость впрямлена — она скоро срастется. Мнение двух компетентных лиц нас успокоило. Мы пригласили хирурга посещать больную, и тот, однако, в течение двух недель каждое утро приходил к нам, разбинтовывал ручку и говорил, что все идет как должно. Оба мы с Ф. М. указывали хирургу на то, что на три вершка выше ладони мы заметили некоторое возвышение темно-багрового цвета. Хирург уверял нас, что и вся рука Любы распухла, а что это обычное кровоизлияние при вывихе, которое должно разойтись. Ввиду нашего отъезда он предложил нам, для безопасности в дороге, не разбинтовывать ручку до того времени, пока мы не приедем на место. Вполне успокоенные насчет происшедшего случая, мы выехали 15 мая 1872 года в Старую Руссу.

Выбор Старой Руссы как нашего летнего местопребывания был сделан по совету М. И. Владиславлева, мужа племянницы Ф. М., Марии Михайловны. Оба они уверяли, что в Руссе жизнь тихая и дешевая и что их дети за прошлое лето, благодаря соленым ваннам, сильно поправились. Ф. М., чрезвычайно нежный отец, и захотел пожить в Руссе, чтоб дать возможность детям воспользоваться купаньями.

Первая поездка наша в Старую Руссу[30] (в 1872) ярко запечатлелась в моей памяти как одно из отрадных воспоминаний нашей семейной жизни. Прожитая зима (1871–1872 г. г.) была для нас очень тяжела: дети хворали, Ф. М. не давалась работа, и было много неприятных хлопот и денежных затруднений. А потому мы с Ф. М., начиная с Великого поста, стали подумывать, как бы нам уехать раннею весною и именно куда-нибудь подальше, в глушь, где можно было бы работать, да и пожить вместе, не на народе, как в Пет., а как мы привыкли с ним жить за границею, довольствуясь обществом друг друга. И вот наша мечта осуществилась.

Выехали мы 15 мая в ясное, теплое утро и часа через четыре были в Чудове (Соснинке). Здесь мы узнали, что ошиблись поездом, так как пароход в Новгород отходит только в час ночи, и что нам придется прождать целый день. Нечего делать, остановились на постоялом дворе и заказали себе обед, какой умела сделать хозяйка. В комнате было душно, и мы с детьми и их старухою-няней пошли погулять по деревне. Но тут с нами произошел комический случай. Не успели мы пройти пол-улицы, как встретили бабу с ребенком, лицо которого было покрыто красными пятнами и волдырями, прошли дальше и встретили трех-четырех ребятишек, у которых тоже были красные пятна на лицах. Это нас очень смутило, и нам пришло на мысль, не ходила ли в Чудове оспа, а потому не заразились бы ею и наши дети. Ф. М. скомандовал живо домой и обратился к хозяйке с вопросом, не было ли в деревне болезней и почему у детей лица в прыщах. Баба даже обиделась и объявила, что никаких «болестей» у них нет, «а что это все комарики». Насчет оспы мы скоро успокоились, т.к. не прошло и часу, как мы убедились, что и в самом деле это «комарики», т.к. лица и ручки наших детей были сильно обезображены укусами.

В полночь мы перешли на пароход, уложили деток спать, а сами часов до трех ночи просидели на палубе, любуясь на реку и на только что распустившуюся зелень по берегам Волхова. Стало холодно, я ушла в каюту, а Ф. М. остался сидеть на воздухе. Он любил белые ночи. Часов в шесть утра я услышала, что кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднялась и слышу — говорит Ф. М: «Аня, выйди на палубу, посмотри, какая удивительная картина». И вправду картина была удивительная, ради которой можно было разбудить. Когда я вспоминаю Новгород, эта картина всегда представляется моим глазам. Было чудное весеннее утро, солнце ярко освещало противоположный берег, на котором высились зубчатые стены Кремля и виднелись золотые главы Софийского собора, а в холодном воздухе гулко раздавался благовест к заутрене. Ф. М, так любивший природу, был в умиленном настроении, и оно невольно передавалось мне. Мы долго сидели рядом, молча, точно боясь нарушить очарование. Впрочем радостное настроение продолжалось и весь остальной день — давно уже нам не было так покойно и хорошо.

Когда дети проснулись, мы переехали на другой пароход; пассажиров было мало, и мы хорошо устроились. Да и ехать было чудесно: озеро Ильмень было спокойно, как зеркало, благодаря безоблачному небу оно казалось нежно голубым, и можно было подумать, что мы находимся на одном из швейцарских озер. Последние два часа переезда пароход шел по р. Полисти; она очень извилиста, и Старая Русса со своими церквами, казалось, то приближалась, то отдалялась от нас.

Наконец в три часа дня пароход подошел к пристани. Мы забрали свои вещи, сели на извозчика и отправились разыскивать нанятую для нас дачу священника Румянцева. Впрочем, разыскивать долго не пришлось. Только что мы завернули с набережной р. Перерытицы в Пятницкую улицу, как извозчик нам сказал: «А вот и батюшка стоит у ворот, видно, вас дожидаются». Действительно, зная, что мы приедем около 15 мая, священник и его семья поджидали нас и теперь сидели и стояли у ворот. Все они нас приветствовали, и мы сразу почувствовали, что попали к хорошим людям. Батюшка подошел к тому извозчику, на котором я сидела с Федей на руках, и вот Федя, довольно дикий и ни к кому не шедший на руки, очень весело потянулся к нему и сорвал с него широкополую шляпу, которую и бросил на землю. Все мы рассмеялись, и с этого момента началась моя и Ф. М. дружба с