Ты станешь моей - Кейт Морф

вам, хорошего дня.

Я держу этого зверя, и мне кажется, что я сейчас провалюсь под асфальт.

— ААААА, — радостно тянет Ника, — да ты посмотри! Он же с человеческий рост! Кто это сделал?!

— Я... я не знаю.

Все уставились на меня, кто-то хихикает, кто-то фоткает. Препод просто разворачивается и уходит вглубь двора, бурча себе что-то под нос. А я стою с этим медведем и мне почему-то не хочется смеяться, мне хочется спрятаться от пронзительных взглядов.

На плюшевом ухе прикреплена бирка.

«Чтобы ты могла засыпать не одна…».

Многоточие в конце предложения, как выстрел. Я глотаю слюну, мой живот сжимается.

— Слушай, — шепчет Ника, но уже тише. — Это от Артема?

Я киваю еле заметно.

— И ты говоришь, что не встречаешься с ним?!

Я не встречаюсь с ним. Я… я вообще не знаю, что происходит!

Но он все равно ближе, чем кто-либо. Даже сейчас он как будто рядом. Прячет руки за моей спиной и гладит через этого идиотского белого медведя.

Занятие заканчивается. Преподаватель уходит, студенты лениво расходятся. Кто с мольбертами, кто с недопитым кофе. Я стою у дерева и запихиваю кисти в тубус, будто от этого зависит моя жизнь. Медведь полулежит рядом на скамейке, как ненужная роскошь.

— Понравился мой подарок? — за моей спиной раздается ровный голос.

Я оборачиваюсь.

Игорь стоит уверенно, в черной ветровке и в белоснежных кроссовках, с тем же взглядом, каким смотрят на витрину с вещью, которую уже купили.

— Это ты подарил? — спрашиваю я с удивлением, за малым заставляю мои брови не взлететь на лоб.

Он усмехается и кивает на медведя:

— А у тебя есть сомнения?

Да, есть, но я не говорю этого вслух.

— Или тебе еще кто-то может дарить такие подарки? — странно улыбается Игорь.

Его улыбка больше похожа на нервные подрагивания губ.

— Нет, — отвечаю я. — Спасибо. Он очень красивый.

Я чувствую, как будто обманула его. Хотя вроде бы ничего не сказала неправильного. Просто не сказала того, что внутри: мне кажется, это не ты. Этот мишка не лепится к поступкам Игоря.

А, значит, к поступкам странного Артема лепится?!

Разве поцелованный тьмой может дарить такие подарки?

— Я на машине, — говорит Игорь, доставая ключи из кармана. — Давай подвезу тебя.

Я молчу пару секунд, решаясь что делать. Сейчас согласишься и все, назад не отыграть. А если откажешься, он поймет и может даже разозлится.

— Хорошо, — соглашаюсь я тихо.

Беру мишку в охапку, и он как будто становится тяжелее.

Игорь открывает передо мной дверь машины. Я устраиваюсь на сиденье, медведя он укладывает сзади, пристегивает его.

— Безопасность, — усмехается. — Плюшевую жизнь тоже бережем.

Я улыбаюсь, но коротко, смотрю в окно. Мелькают деревья, бетонные коробки подъездов, мамины «будь осторожна» в голове звучат странно глухо.

Он что-то рассказывает про диплом, про дальнейшие варианты работы, про выпускной, который они решили отметить в самом дорогом ресторане города. Я киваю. Иногда из меня вылетает «угу». Но я не здесь.

Медленно, почти незаметно сдвигаю пальцы в кармане джинсовки, достаю телефон. Одним движением снимаю с экрана блокировку, никаких сообщений нет.

Я быстро гашу экран. Сжимаю телефон в кулаке так, что костяшки белеют. Игорь не замечает, что я не вникаю в его рассказ или делает вид.

— Мы почти приехали, — говорит он.

— Спасибо.

Он тормозит у моего дома. Я открываю дверь и осторожно вытаскиваю медведя. Он занимает весь проход. Я нервно смеюсь, потому что иначе вырвется что-то другое.

— Ты точно справишься? — спрашивает Игорь.

— Да, пока.

Он кивает, смотрит на меня слишком долго.

Ждет благодарности в виде поцелуя? Или теперь я должна броситься ему на шею с крепкими объятиями? Но ни того, ни другого делать я вообще не хочу.

Я закрываю дверь не дожидаясь, пока он не захотел меня остановить или все-таки навязаться и помочь.

Поднимаюсь на свой этаж, медведь цепляется лапами за перила. Я пыхчу и ворчу на него, как на живого. В квартире стоит тишина, но стоит мне втащить этого зверя в прихожую, как из комнаты сразу же показывается мама.

— Господи, Аня, — она смотрит на меня огромными глазами, — это что?

— Медведь, — говорю я и опускаю его в прихожей.

— Я вижу, что не крокодил, — мама поправляет очки. — Кто тебе его подарил?

— Игорь.

Она сжимает губы, тонко так. Тот случай, когда ни осуждения, ни радости. Только тревога.

— Аня, ты понимаешь, что твой отец...

— А что я сделаю? — я развожу руками. — Его не спрячешь. Пусть смирится. Это просто игрушка.

Мама ничего не говорит, только уходит обратно в комнату, и я слышу, как она тяжело вздыхает.

Вношу медведя к себе. Он еле протискивается в дверной проем. Сажаю его на кровать, прислоняю к подушкам. Он смотрит на меня, будто ждет, что я скажу.

Я стою напротив, уперев руки в бока. Долго смотрю на его мордочку. Она действительно симпатичная.

И думаю.

О том, что все перепуталось.

О том, что один молчит, а другой говорит.

О том, что игрушка от одного, а сердце другого.

*****

Артем сидит в своей комнате, где каждый звук за стеной хорошо различаем. Единственное окно завешено плотной темной тканью, в свете ноутбука мерцают пятна пыли. Комната будто замерла и не дышит вместе с ним.

На коленях у него стоит ноутбук.

Парень не моргает. На экране мелькает изображение с маленькой камеры. Зернистое, но четкое.

Аня стоит напротив, задумчиво смотрит прямо в плюшевое лицо. Потом ее пальцы едва касаются мягкой лапы.

Он наклоняется ближе к экрану. Аня проводит рукой по плюшевой морде и чуть улыбается. Артем замирает.

Он знает, что делает нечто мерзкое.

Не просто неправильное, а грязное, липкое, как масляная пленка на воде, которую невозможно смыть с кожи. Он вторгается в личное пространство девушки, чье имя в последнее время звучит у него в голове даже ночью, среди тишины, когда мозг должен отдыхать. Но не отдыхает. Аня сидит у него в голове, как заноза, загнанная по самую кость.

Он понимает: это — одержимость. Не влюбленность. Не симпатия.

Это что-то гнилое, больное, как хрип в легких перед приступом. Как зуд под кожей, который невозможно почесать.

Он чувствует это в мышцах, как судорогу. В висках, как стук молотка.

В груди, как черную дыру, где уже давно пропало все хорошее.

Но все же, когда он вспоминает о том, что может видеть ее, пусть и втайне, через крошечный глазок в плюшевом медведе, в нем шевелится что-то отвратительное и слабое. И это «что-то» улыбается.

Как будто боль, наконец-то, получает