Король моей школы - Лисса Джонс
Да помню я о договоренностях. Меня не выпрут, пока я к медалистке не подхожу. Так я и не подходил. Хотел, может. Но не подходил.
Аврора не отрывает взгляда от своих коленок. Тоже пялюсь на ее коленки, обтянутые прозрачными колготками. Интересно было бы посмотреть на нее в форме касаточек из поддержки.
— Филипп…
— Отца в школу, да? Будете камеры просматривать? — Не глядя на стерву усмехаюсь. Пусть смотрят, ничего не найдут.
— Документы на отчисление может подписать и мама. — Задрав острый подбородок и поджав алые губы, она выдерживает театральную паузу. Поправляет иссиня-черные волосы у лица.
— Твой отец обещал, что в этом году проблем с поведением не будет, но ты себя не контролируешь. Мы вынуждены рекомендовать работу с психологами. Спорт плохо влияет на твой и так неприемлемый уровень агрессии.
Возможно, мне послышалось тихое «прости», но я уже не уверен, что меня не глючит рядом с ней.
Стоп. Что значит «спорт плохо влияет…»?
Выпрямляюсь. Соображаю. Если меня попрут, потеряю «Касаток». Потеряю место в «Легионе», если испортят характеристику. Потеряю друзей? А что с экзаменами?
Они же не серьезно? Осталось-то учиться пару месяцев.
Перевожу взгляд на Аврору, собираясь сказать в очередной раз, что это не я. Туше, Воронов. На лопатки этими своими синими линзами. Вышибает дух начисто.
Ты плачешь что ли? Из-за меня?
Сглатываю с трудом. Дышать тяжело. На меня накатывает ощущение крутого пике: ввысь-высь-ввысь — и со свистом вниз. Не уверен, что кто-то еще способен вызвать во мне хоть подобие этого чувства.
Соберись, идиот, и выдави из себя что-нибудь.
— Ава… — Губы сохнут, дыхалка как на кроссе, и сформулировать не выходит.
«Прости меня».
Два слова, а столько лет говна. Почему так сложно?
— Вы свободны. До кабинета математики постарайтесь добраться без приключений. И, Аврора, очень тебя прошу, не порти свою характеристику.
Ава встаёт. Сжавшаяся, обнявшая себя за плечи, идет к двери, не глядя в мою сторону. Подрываюсь, догоняю, хватаю за руку.
— Я не знал об этом, клянусь!
В ее глазах — коктейль самых противоречивых в мире эмоций. Жалость и презрение. Ненависть и тревога.
Май. Улица. Её испуганные глаза и моя ненависть ко всему миру. Моя рука на ее локте. Последствия.
Резко разжимаю пальцы и отдергиваю руку, будто обжёгся.
— О том, что я даже до машины не могу дойти без очков, тоже не знал? Когда вы их прятали, не знал? — слез нет, но, блин, как она дрожит. — Или не знал, что больно быть «гугл-глазами», а не быть ими у меня нет возможности?!
Черт, эти последние пару лет… Выходят из нее с дикой злостью и мелкой дрожью.
— Не знал, что я и пяти пальцев на руке не вижу? Что еще ты не знал?! — ее прорывает.
— Я не знал, что все так плохо. Это была… — сказать «шутка» язык не поворачивается.
— Шутка?! Как и предложение встать на колени?! Как и все твои действия?! Весело вам было, да? Весело?! Ты просто законченный ублюдок, Фил!
— Аврора! — Возмущенный голос за спиной напоминает, что мы не одни. — Твоих родителей тоже будем ждать. Необходимо обсудить твое эмоциональное состояние. Возможно, две четверти в Пекине не пошли тебе на пользу. Возможно, следует поработать со школьным психологом.
Да сколько можно вешать на нас ярлыки!
Считаю медленно до трех и разворачиваюсь.
— Что вы на нее наезжаете? Ей кто-то подкидывает записки и порнушные фотки. Ей нет восемнадцати, это растление в стенах школы.
У ведьмы лицо вытягивается, и, уверен, сейчас она проклянет меня за очередной наезд на репутацию «Альмы», но дверь в кабинет распахивается. На пороге появляются Синусоида, молоденькая училка из младшей школы и какой-то шкет, пялящийся на меня во все глаза.
* * *
Происходящее напоминает паршивый спектакль — будто мы все внезапно стали персонажами дешёвого триллера, где даже злодей слишком тупой, чтобы быть правдоподобным.
Стою столбом, наблюдая, как математичка и директриса что-то спрашивают у пацана. Он жмётся к своей классной, глаза кроличьи, испуганные.
А потом Ава опускается перед ним на корточки, смотрит снизу вверх и, взяв его за руку, нежно спрашивает, «этот ли мальчик давал тебе записки».
Там же херня написана с ошибками. Я придурок, но не безграмотный.
Пацан отрицательно машет головой, а я выдыхаю.
— Видите, это ошибка.
Но тут он выдаёт:
— Он... он диктовал мне, что писать.
— Какого чёрта?! — Шагаю к нему, но директриса встаёт, перекрывая путь.
— Воронов, хватит!
— Какой то сюр… Да посмотрите камеры! Я в жизни к нему не подходил!
— Мы посмотрим, Филипп, — холодный тон стервы не обнадеживает. — А сейчас всем разойтись по кабинетам. Урок начался минуту назад. — Бросив еще один взгляд на испорченную рубашку, директриса кивает мне. — Ты можешь ехать домой.
* * *
Трое парней стоят у двери, но ближе всех — Абрамова. Коротышка хватает Аву за руку и буквально утаскивает её, бросая на нас недовольный взгляд. Видимо, мой внешний вид (а он, должно быть, убийственный) даёт понять, что сейчас — не до шуток.
Дима первый нарушает тишину, прочищая горло:
— Ну что, всё нормально?
Усмехаюсь.
— У меня плохая и хорошая новости.
— Давай с плохой, — хмыкает Макс, скрестив руки.
— В нашей «элитной» гимназии завёлся мой неадекватный фанат.
Макс пожимает плечами:
— Удивительно, что только сейчас.
Я внимательно смотрю на Разумовского, но отгоняю паранойю. Нет, Максим — друг. Друзья таких свиней не подкладывают.
«Уверен, друг?» — язвит внутри голосок, подозрительно похожий на голос «золотой девочки» Альмы.
— А хорошая новость? — Глеб отлипает от стены и закидывает руку мне на плечо. — Ты отвлёк мою мать, и геометрии не будет?
— Всё бы отдал за это, — стонет Макс.
Дима молчит. Смотрит так, будто уже в курсе.
— А хорошая — только для меня. Твоя мама, кажется, может больше не беспокоиться о срыве математики.
— Не понял.
— Меня отчисляют. Обещали проверить камеры, но, уверен, ничего не найдут. В кабинете сейчас твоя мать и второклассник: пацан сказал, что я передавал ему анонимки для Авы. Еще и заставлял писать их.
— Для кого? — Глеб подтупливает, как обычно.
— Для Бестужевой.
— Ну… тебя же не могут выгнать из-за слов сопляка?..
Глава 15. Любовь, семья, друзья. Предатели?
Воронов заявил, что у него завелся «фанат».
Идиот. В тот момент, когда он это ляпнул, едва удалось сдержать ядовитое замечание.
Слить Фила оказалось чертовски тяжело.
Со средней школы пытался, но не получалось: рыжему засранцу многое спускали с
