Ты станешь моей - Кейт Морф
Я затыкаюсь, торможу в себе порыв на откровения. Это уже слишком. Слишком для первой встречи. Слишком для того, кто до сих пор каждый день думает: а если бы тогда все было по-другому?
Аня не задает вопросов, спокойно стоит рядом.
А потом она молча достает из своего небольшого рюкзака слегка помятую фотку и протягивает ее мне.
ГЛАВА 17
Артём
Я все еще чувствую на коже ее дыхание. Оно теплое, живое и почему-то пугающее. Такое, от которого хочется отвернуться.
Но для такого, как я, оно не опасно. Мне хочется шагнуть ближе, хочется обхватить ее встревоженное лицо руками и поцеловать. Чтобы не боялась, чтобы знала, что теперь я ее никуда не отпущу.
После того, как я очнулся в больнице, я пытался выяснить про девчонку с красивыми зелеными глазами. Ну, не могло ведь мне это почудиться? Врачи крутили пальцами у виска, объясняли, что скорая нашла меня на обочине дороги, а вызов был анонимный.
В какой-то момент я действительно рехнулся и считал, что ее образ был мистикой. Глюки перед смертью, а, возможно, я видел лицо самой смерти…
Со временем я стер воспоминания этих глаз, предал забвению и старался как-то существовать дальше. Даже уехал из того блядского города, пытался начать здесь все с нуля. Но та встреча в клетке обратила все вспять.
И сейчас обладательница бездонных глаз стоит напротив. Реальная и настоящая. Дышит и чувствует. В руках держит смятую, словно много раз переложенную фотографию.
— Посмотри, — шепчет Аня, — пожалуйста.
Я беру фотку и смотрю на нее. Под грудной клеткой что-то медленно и вязко ползет вверх. Может, страх. А может, память.
Снимок выцветший, но лица различимы. От них меня начинает воротить, а злость огненной лавой растекается по венам. Мне хочется сжать фотку в кулаке, разорвать на мелкие кусочки, ведь на ней запечатлены люди, которых я когда-то считал друзьями. Близкими даже друзьями. И среди них затесалась Аня…
Стоп! Каким это образом?
Хмурюсь и перевожу взгляд на девчонку. Она напряжена и замерла, будто от моего ответа зависит что-то важное.
— Ты знаешь этих ребят? — спрашивает она тихо.
Голос дрожит, но она старается не выдать себя. А у меня губы слипаются, и язык становится каменным. Хочется сказать «нет», отмахнуться, соврать.
Но Аня смотрит на меня таким милым кошачьим взглядом, что мое черное сердце сжимается, и трескается броня.
— Артём, пожалуйста, — жалобно произносит девчонка и складывает руки у груди, — ответь. Я не помню отрезок своей жизни. Почему?
У меня во рту вмиг пересыхает, и я опускаю взгляд на фото. Затем я медленно выдыхаю, а слова выходят сами.
— Да, я знаю их.
Специально выдерживаю паузу, чтобы дать себе время принять правильное решение.
— И я помню тот день, когда была сделана эта фотография.
Глаза Ани расширяются.
— Ты был тогда с нами? — еле слышно спрашивает она.
— Да. Я как раз делал это фото.
Между нами повисает молчание, тяжелое, как свинец.
Девчонка так и замирает: глаза расширены, губы чуть приоткрыты. А потом она шепчет:
— Но я не помню тебя. Расскажи, кто эти люди? Где сделана фотка?
Я устало вздыхаю и с прищуром смотрю на взволнованную Аню.
— Это был день рождения Маринки, — поворачиваю к ней фото и указываю пальцем на блондинку. — Ты тогда появилась в нашей компании впервые, тебя Маринка и привела. Не знаю где она тебя нашла и какие отношения вас связывали, но она называла тебя подружкой. Ты была тихая, почти ни с кем не разговаривала. Я даже имени твоего не запомнил, если честно. И пока ты не показала мне эту фотку, вообще думал, что не знал тебя раньше.
Замечаю, как она погружается в себя, пытается отыскать хоть кусочек воспоминания о том дне. Но уголки ее губ, ползущие вниз, говорят, что все безуспешно.
— Да уж, — глухо произносит она. — А как твой крестик оказался у меня?
Я замираю на секунду, ветер проносится по щеке.
Девчонка не давит, просто интересуется, искренне желает знать.
А правда кроется внутри. Та, которую нельзя говорить.
Ты нашла меня, маленькая моя, на обочине. В крови. В клочьях. Без одежды. И только крестик был при мне на шее, а ты вцепилась в него, будто он мог меня спасти.
В больнице мне сказали, что не было со мной никакого крестика. Я подумал, что он остался там, на окровавленной земле… Оказывается, он остался в твоих нежных руках и ты все это время зачем-то хранила его. Хоть и не знала (точнее не помнила!) кому он принадлежит.
Я сжимаю челюсть и вру.
— На днюхе Маринки я его потерял. Ты, видимо, нашла.
Она кивает. Не сразу, но кивает.
Фотография все еще в моих руках, я протягиваю ее обратно, желая освободиться от обжигающего чувства.
— Забери.
— Ты не хочешь оставить ее себе?
— Нет. Я и так все помню.
— А я нет, — разочарованно выдыхает она.
— Что ты помнишь? — спрашиваю я и стараюсь говорить спокойно, не давить.
Аня пожимает плечами, опускает взгляд. А потом медленно начинает идти вперед, я не отстаю.
Мы идем вдоль бетонной стены, что осталась от старой мельницы. Трещины, ржавые граффити, ветер гуляет между ребер железных конструкций.
Я слышу ее легкие и неуверенные шаги рядом, слышу дыхание. И чувствую, как напряжение между нами натянуто, как трос.
Я засовываю руки в карманы джинсов. Хочется курить, но потерплю.
Просто иду. С ней.
— Немного, — наконец-то отвечает девчонка. — Пятна. Эпизоды. Иногда они приходят во сне. Иногда в самых обычных ситуациях…
— В каких?
— Запахи, звуки, взгляды.
Она замолкает. Потом добавляет:
— Но как бы я не старалась, один год словно стерли из моей жизни. Иногда я боюсь, что совершила тогда что-то ужасное. Что я сделала кому-то больно, — дрожащим голосом признается она.
Я украдкой смотрю на нее. Она хрупкая в этом вечернем свете и слишком искренняя.
— Я не верю в случайности, — продолжает она. — Раньше верила. А теперь...
— Что изменилось?
Аня сжимает губы, потом все-таки выдыхает:
— Мой папа — военный. Когда мне исполнилось пятнадцать, его перевели в этот город. Но чем больше я думаю об этом, тем меньше верю в совпадение. Слишком уж все складывается. Переезд, новая школа, новые друзья. Все стерильно, как чистый лист. А память пустая. Как будто кто-то решил: хватит, начинаем с нуля.
Я киваю, будто просто слушаю. Но внутри все уже пульсирует.
Совпадений не бывает, я это давно понял.
Мы проходим мимо старой лестницы, ведущей на крышу
