Ненормальные - Мишель Фуко

Самым важным является теперь уже не вопрос обстоятельств преступления – это старинное юридическое понятие – и даже не вопрос о преступном намерении, поднимавшийся казуистами. Новый первостепенный вопрос – это в некотором роде вопрос механики и игры интересов, которые смогли сделать преступника тем человеком, который оказался обвиняемым в совершении преступления. Таким образом, этот новый вопрос относится не к ситуации преступления и даже не к намерению субъекта, а к имманентной криминальному поведению рациональности, к естественной логике этого поведения. какова та естественная логика, что поддерживает преступление и позволяет назначить за него безупречно адекватное наказание? Преступление – теперь уже не только то, что нарушает гражданские и религиозные законы, и не только то, что в известных случаях нарушает, наряду с этими гражданскими и религиозными законами, через них, законы самой природы. Теперь преступление – это то, что само имеет некоторую природу. В силу игры новой экономии карательной власти преступление оказалось наделено тем, чего никогда прежде не получало, да и не могло получить в рамках старой экономии карательной власти; преступление обрело свою природу. Преступление имеет природу, и преступник есть естественное существо, характеризуемое – уже на уровне своей природы – криминальностью. И одновременно вследствие этой экономии власти возникает потребность в совершенно новом знании – скажем так, в натуралистическом знании о криминальности. Возникает запрос на естественную историю преступника как преступника.

Третья серия вопросов, требований, встречаемых нами в этот момент, касается следующего: если преступление есть нечто, обладающее собственной внутренней природой, если оно должно быть изучено и наказано (а чтобы быть наказанным, оно должно быть изучено) как поведение, имеющее свою естественную логику, тогда нужно понять, какова природа такого интереса, который попирает интерес всех остальных, а в конечном счете и сам подвергает себя злейшим опасностям, ибо рискует заслужить наказание. Разве не является этот интерес, этот естественный элемент, эта имманентная преступному акту логика слепым к своей собственной цели влечением? Не безумна ли в некотором смысле эта логика из-за чего-то, из-за некоего природного механизма? Разве не следует считать этот интерес, что толкает индивида на преступление, толкая тем самым и к наказанию – которое теперь, в новой экономии, должно быть фатальным и неизбежным, – разве не следует считать его интересом столь сильным и властным, что он не учитывает собственные последствия, не может заглянуть вперед? Разве этот интерес, утверждаясь, не противоречит сам себе? И, во всяком случае, разве это не болезненный, не извращенный интерес, разве не противоречит он самой природе всех интересов? Ведь первоначальный договор, который граждане, как считается, подписывали друг с другом или под которым они подписывались индивидуально, ясно показал, – не стоит об этом забывать, – что интересу от природы свойственно сопрягаться с интересом других, поступаясь единоличным самоутверждением. Поэтому когда преступник в некотором смысле возобновляет свой эгоистический интерес, отрывает его от договорного или основанного на договоре законодательства и восстанавливает против интереса всех остальных, разве не идет он наперекор естественной склонности? Разве тем самым он не поворачивает вспять историю и внутреннюю необходимость? И поэтому разве мы не сталкиваемся в лице преступника с персонажем, олицетворяющим, помимо прочего, возврат природы в пределы общественного тела, вышедшего из естественного состояния на основании договора и повиновения законам? И разве этот естественный индивид, которому свойственно не подчиняться естественному развитию интереса, тем самым не парадоксален? Ему неведом необходимый вектор этого интереса, ему неведомо, что его интерес достигает высшей точки, принимая игру коллективных интересов. Разве этот природный индивид, который несет в себе древнего лесного человека со всей его фундаментальной, досоциальной архаикой, в то же время не противоречит природе? Словом, разве преступник – не восставшая против самой себя природа? Разве он не монстр?

Именно таков общий дух, согласно которому новая экономия карательной власти формулируется в новой теории наказания и преступности; именно таков горизонт, в котором впервые поднимается вопрос о возможной патологической природе криминальности[17]. Согласно традиции, которую вы найдете у Монтескьё, но которая восходит к XVI веку, Средневековью, а также римскому праву, преступник и, главное, частота преступлений являются в обществе проявлениями болезни общественного тела 7 . Частота преступности отражает болезнь, но болезнь коллективную, болезнь общественного тела. Совсем другого рода тема, хотя на первый взгляд она и кажется аналогичной, заявляет о себе в конце XVIII века: утверждается, что не преступление является болезнью общественного тела, а преступник как таковой вполне может оказаться больным. Такая точка зрения со всей ясностью звучит в эпоху Великой французской революции, в дискуссиях, которые разворачивались в 1790–1791 годах, в ходе подготовки нового Уголовного кодекса 8 . Я приведу вам некоторые тексты, например такие слова Прюньона: «Убийцы – это исключения из природных законов, всякое моральное существо в них отсутствует <…>. Они за пределами обычных мер»  9 . А вот еще один пассаж: «Убийца – это [поистине] больной человек, все чувства которого искажены нарушением общей организации. Его пожирает едкий и сжигающий его самого нрав»  10 . Вите в своей «Предупредительной медицине» утверждает, что некоторые преступления, возможно, являются разновидностями болезней 11 . А Прюнель в XVI томе Журнала по медицине представляет проект исследования, основанного на изучении материалов Тулонской каторжной тюрьмы, призванного выяснить, следует ли считать больными злостных преступников, заключенных в Тулоне. Если я не ошибаюсь, это первый случай обращения к теме возможной медикализации преступников 12 .

Мне кажется, что с этой группы текстов и проектов, в частности с проекта Прюнеля, и начинает складываться то, что можно было бы назвать патологией криминального поведения. Отныне и вследствие функциональных принципов уголовной власти – не новой теории права, не новой идеологии, а внутренних норм экономии карательной власти, – карать будут, конечно, только от имени закона, в силу ясной для всех очевидности преступления, но при этом будут карать индивидов, неизменно соотносимых с виртуальным горизонтом болезни: судить индивидов будут как преступников, но квалифицировать, оценивать, мерить их будут в терминах нормального и патологического. Вопрос о незаконном и вопрос о ненормальном, вопрос о криминальном и вопрос о патологическом отныне связаны между собой, причем не с точки зрения новой идеологии, исходящей от государственного аппарата или откуда-то еще, а согласно технологии, характеризующей новые нормы экономии карательной власти.

И теперь я хотел бы приступить к истории морального монстра, чтобы показать вам по меньшей мере условия его возможности. Для начала я намечу первый профиль, первое обличье этого морального монстра, вызываемого к жизни новой экономией карательной власти. как ни странно, хотя то, как это произошло, кажется мне