Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков
Глава 1
Дипломатическая служба лорда Чарльза Каткарта: задачи, инструментарий и возможности посла
1.1. Обмен посольствами между Лондоном и Петербургом и политические задачи британской и российской миссий в 1760‑х годах
Чарльз Каткарт получил назначение отправиться послом ко двору императрицы Екатерины II в конце февраля 1768 года. Хотя британскому послу в наследство от его предшественников досталось немало нерешенных вопросов, взаимная заинтересованность держав и милостивый прием посла императрицей, казалось, давали надежду на успешное решение любых проблем. После прихода к власти Екатерины II две империи через своих дипломатических представителей уже шесть лет выражали готовность создать крепкий военно-политический союз, а монархи в переписке обменивались заверениями в искренней братской и сестринской дружбе.
Периодов столь открытого сближения в истории российско-британских отношений было не так много, и об истории и предыстории этих отношений немало написано в историографии[1]. Известно, что после Семилетней войны для Лондонского и Петербургского дворов особое значение приобрело возобновление утративших силу торгового соглашения, а также союзного договора. Неплохо изучено и то, как в первое двадцатилетие Екатерины на троне – от прихода к власти до объявления «вооруженного нейтралитета» – Британия и Россия, казалось бы, серьезно продвигались к включению в военно-политический союз Дании и Швеции, и это мыслилось как создание на Балтике «Северной системы», в которой свое место также отводилось Пруссии и Речи Посполитой. Данная система имела целью воспрепятствовать в этом регионе политическому влиянию Франции, гарантировать баланс сил и безопасность торговли и границ[2].
Многое в то время говорило о внимании к России британского правительства. Британскими резидентами в России собиралась и отправлялась в Лондон весьма подробная статистика о состоянии российской экономики, финансов, армии и флота; послы и посланники были обязаны подробно информировать лондонский кабинет обо всем происходившем в державе Екатерины[1]. Политическое сближение России и Британии подогревало в это время и растущий интерес подданных двух стран друг к другу. Представители британской аристократии, хоть и не часто, но стали включать Северную Европу в гранд-тур, посещать не только Копенгаген, Берлин, Стокгольм, но и Петербург; английские и шотландские моряки вступали на службу в российский флот; в Россию стали приглашать британских архитекторов, садовников, инженеров (приемом вельможных путешественников и наймом на службу, кстати, ведали главы дипломатических миссий), британская колония в Петербурге крепла и богатела.
В России императрица со своей стороны охотно демонстрировала предпочтение британскому перед французским (в политике и не только!). Хотя едва ли английское могло скоро потеснить французский язык, французские моды, литературу, театр, вина и деликатесы, но оно стало более заметным, когда сама императрица проявила к нему интерес.
Выбор дипломатических представителей двух стран также свидетельствовал о росте взаимного интереса и надежд на грядущее сотрудничество. С восшествия на престол Екатерины до 1768 года в Лондоне российскую миссию возглавляли в ранге посланников граф Александр Романович Воронцов (1762–1763), опытные дипломаты Генрих Гросс (1763–1765) и Алексей Семенович Мусин-Пушкин (1765–1768). В Санкт-Петербурге в 1760‑х годах также сменились три британских министра – опытный дипломат Роберт Кит (Robert Keith, посланник в 1758–1762 годах)[1], вельможный Джон Хобарт, 2‑й граф Бакингемшир (John Hobart, 2nd Earl of Buckinghamshire; чрезвычайный посол в 1762–1764 годах), молодой и энергичный Джордж Макартни (George Macartney, посланник в 1765[2]–1767 годах).
Указанные дипломаты должны были готовить торговый и оборонительный договоры двух держав, но, несмотря на заверения о самых благих намерениях обеих сторон, статьи этих договоров никак не получали окончательных формулировок, обсуждение больших и малых деталей соглашения бесконечно затягивало завершение переговорного процесса. Переговорным процессом, безусловно, руководили правительства двух стран, но отсутствие видимых успехов нередко объяснялось неудачами и тактическими ошибками дипломатов, приводило к отзыву глав миссий и поискам новой более успешной фигуры.
Подписанный императрицей Елизаветой Петровной в 1742 году на 15 лет союзный договор России и Британии закончился во время Семилетней войны, в которой две державы оказались в противоположных лагерях[1]. Британия готова была возобновить договор на прежних условиях, однако российская императрица стремилась получить от этого договора явно большее, воспользовавшись успехами российской армии в Семилетней войне и ростом своего международного влияния, рассчитывая включить в договор и статью о поддержке со стороны Британии в случае военного конфликта с Османской империей (так называемый Turkish clause)[2]. Для Британии вмешательство в военный конфликт с Османской империей было опасно не только перспективой обострения отношений с Францией, в это время поддерживавшей турок, но и опасностью лишиться прибылей от левантийской торговли и навлечь беду на торговые анклавы англичан в Восточном Средиземноморье. Поэтому «турецкая статья» в обсуждаемом договоре с Россией категорически не принималась британской стороной. С обострением в 1766 году религиозно-политического кризиса в Речи Посполитой Британия желала обезопасить себя и от обязательств после подписания договора с Россией вмешиваться в польские дела, где Россия открыто готовилась к военной поддержке религиозных «диссидентов», прежде всего православных.
В 1762–1765 годах для британских представителей в России обсуждение статей союзного договора дополнялось необходимостью срочного подписания и нового торгового договора, срок которого истек также в 1759 году, и Россия в любое время могла отменить преференции английским купцам. Отмена этих преференций, которыми английская торговля пользовалась, правда, с перерывами с середины XVI века, грозила большими потерями для Британии: убытками для членов британской колонии Санкт-Петербурга и их контрагентов в метрополии, для британского флота, зависимого от российских леса, парусины, железа и пеньки, да и в целом для королевской казны. Британия, как и с союзным договором, настаивала на прежних условиях, зафиксированных еще в 1734 году. Россия выдвигала новые требования в стремлении поддержать свои торговые интересы и купеческий флот. В конечном итоге переговоры по торговому договору в 1766 году, когда британским посланником был Джордж Макартни, почти зашли в тупик, и первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин стал открыто шантажировать посла обещанием императрицы назавтра отменить все преференции британским купцам и уровнять их в правах с купцами прочих стран. Под таким давлением Макартни подписал торговый договор, чем вызвал острое недовольство в Лондоне (послание государственного секретаря герцога Графтона от 29 сентября 1765 года к Макартни имело далеко не дипломатический тон, и его более точно можно было назвать «выволочкой» за принятие послом решения, не согласованного с его двором[3]), но в конечном итоге текст договора был согласован, и торговый договор был ратифицирован. Послание из Лондона с уведомлением о ратификации договора Макартни получил 15 (26) августа 1766 года в один день с уведомлением о завершении его миссии в России и о его замене на чрезвычайного и полномочного посла Ханса Станли[4]. В следующем послании государственного секретаря Конуэя Макартни получил разъяснения, что король не был доволен изменениями статей торгового договора, и Макартни лишь оставалось дожидаться Станли, для которого уже были составлены инструкции. В октябре 1766 года Макартни жаловался на то, что, едва назначили Станли, граф Панин почти перестал с ним общаться[5]. Макартни ожидал Станли до мая 1767 года, не отправился вместе с императрицей и другими «чужестранными министрами» в Москву и отбыл из России, лишь отчасти выполнив свои инструкции: его усилия по продвижению, помимо торгового, еще и союзного договора оказались тщетными.
Отъезд Макартни[1] оставил британскую миссию в России на 14 месяцев вовсе без полномочного представителя для ведения переговоров. Интересы Британии в России в это время представлял личный секретарь Макартни (по статусу даже не секретарь посольства и не поверенный в делах) 22-летний Генри Шерли (Henry Shirley; о нем еще пойдет речь ниже), наделенный
