От триумфа к катастрофе. Военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки - Александр Александрович Вершинин

Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 163

когда самостоятельная воздушная армия окрепнет, тогда будет полезно “единое главнокомандование вооруженными силами Франции”. До этого он за самостоятельное воздушное министерство. Ибо в противном случае армия и морской флот раздергают авиацию по армиям, эскадрам, корпусам. И воздушный флот как самостоятельная решающая сила перестанет существовать. Сухопутные генералы, говорил Денен, не понимают стратегического значения самостоятельной воздушной армии» [525]. Как отмечает М. Александер, «получившие атрибуты политической и институциональной автономии военно-воздушные силы. обрели надежную защиту от собственнических притязаний армейских кругов, мысливших категориями воздушной войны, к представителям которых относился и Гамелен» [526].

И трудности в реализации программы перевооружения, и инертность армейского командования в вопросе военной доктрины, и конфликты между командованиями различных родов войск имели в конечном итоге общий корень – отсутствие эффективного механизма военно-гражданского взаимодействия. Политики и генералы все еще говорили на разных языках. У руля страны находились уже не левоцентристские партии, как в 1932–1933 гг. Жизненно необходимые армии бюджеты в ситуации начавшегося перевооружения потенциального противника теперь сокращали правоцентристские кабинеты, которые традиционно с пониманием относились к нуждам обороны. Речь, таким образом, шла не о столкновении партий по вопросу военного строительства, неоднократно имевшем имело место в прошлом. Происходил системный сбой на уровне механизма определения рисков, принятия решений и институционального взаимодействия гражданских властей и армии. За все второе полугодие 1935 г. Высокий военный комитет официально собирался лишь единожды. Неофициальные встречи министров, ответственных за оборону, и командующих родами войск проходили регулярно, однако без участия министра иностранных дел и главы правительства Лаваля, а также других представителей гражданской власти [527]. Все это приводило к углублению главного противоречия французской стратегии – несоответствию возможностей проецирования силы задачам национальной безопасности и поддержанию международных обязательств Парижа.

В начале 1936 г. Франция оказалась в самом сложном стратегическом положении за все послевоенные годы. Военное строительство в Германии больше не было скрытым процессом, о котором сообщали донесения разведки. Третий Рейх открыто создавал военно-воздушные силы, военно-морской флот и сухопутную армию, которая явно претендовала на статус одной из сильнейших в Европе. Темпы перевооружения французской армии не позволяли эффективно ответить на этот вызов. По данным Даладье, к моменту его возвращения в здание военного министерства на улице Сен-Доминик в качестве руководителя ведомства в июне 1936 г. выполнение программы переоснащения сухопутных сил находилось под вопросом. Новые образцы вооружения, производство которых стартовало еще в начале 1935 г., были представлены 450 мортирами фирмы «Брандт» калибром 60 и 81 мм, 1280 противотанковыми орудиями калибром 25 мм, 38 современными зенитными орудиями калибром 75 мм и 700 бронетранспортерами. Танков класса D и B имелось по 17 машин соответственно, новые танки R-35, H-35 и SOMUA все еще отсутствовали, равно как и современные образцы крупнокалиберной полевой, крепостной и противотанковой артиллерии [528].

Париж находился во внешнеполитической полуизоляции. Ни на итальянском, ни на советском направлении успехов не просматривалось. В ноябре 1935 г. в ответ на агрессию Италии против Эфиопии Лига Наций при поддержке Лондона и Парижа наложила на Рим экономические санкции. Проект франко-итальянского сближения был, таким образом, окончательно похоронен. В Москве усиливалось раздражение нежеланием французов доводить до конца дело с подписанным в мае пактом о взаимопомощи, который оставался без ратификации. Литвинов обоснованно подозревал Лаваля в желании использовать «советскую карту» в попытках добиться взаимопонимания с Германией [529]. Польша, формальный союзник Франции, по общему мнению, постепенно дрейфовала в сторону Германии. Как отмечал Фланден, «два диктаторских режима были очень похожи друг на друга в том, что касалось их методов и средств», и Варшава считала, что, ведя переговоры непосредственно с Берлином, добьется большего, чем действуя через Лигу Наций или при посредничестве Парижа и Лондона [530].

Отношения между Францией и Великобританией переживали не лучшие времена, несмотря на видимость единой линии в итало-эфиопском вопросе. Под давлением общественного мнения британское правительство заняло жесткую позицию в отношении Италии, однако параллельно пыталось избежать разрастания кризиса и искало возможность решения конфликта за счет удовлетворения требований Муссолини [531]. Картину неудач по всем фронтам дополнял разлад с ближайшим соседом, от которого непосредственно зависела безопасность Франции – Бельгией. Сохраняя военное соглашение с Парижем от 1920 г., Брюссель последовательно придерживался политики коллективной безопасности и являлся одним из гарантов статус-кво на Рейне в рамках Локарнских соглашений. Обострение международной обстановки в первой половине 1930-х гг. и очевидная невозможность урегулировать ее в рамках существовавших тогда международных институтов заставляли бельгийцев пересматривать свою политику. Постепенно «баланс сил смещался от союзников в Париже и Лондоне в сторону Берлина и Рима» [532], и в качестве наилучшего способа обеспечения безопасности Брюссель начинал рассматривать строгий нейтралитет. Первый шаг в этом направлении он предпринял 6 марта 1936 г., денонсировав франко-бельгийский договор 1920 г.

Лаваль, продолжавший ту же политику балансирования в рамках модели коллективной безопасности, что и его предшественники, оказался в весьма затруднительном положении. В попытке выйти из него в декабре он пошел на секретное соглашение с британским правительством, которое предполагало передачу Италии двух третей территории Эфиопии и превращение остальной части страны в фактический протекторат в обмен на прекращение военных действий [533]. Однако информация о так называемом плане Лаваля-Хора просочилась в печать и стала достоянием общественности. Спровоцированный ею скандал заставил председателя Совета министров в январе 1936 г. уйти в отставку, однако последствия итало-эфиопского кризиса для международного положения страны оказались куда более серьезными. По авторитету Лиги Наций, на которую по-прежнему ориентировалась французская внешняя политика, был нанесен мощный удар. Организация продемонстрировала свое бессилие перед лицом опасного вызова мировой безопасности, и случилось это во многом по вине самой Франции. СССР получил дополнительные основания сомневаться в правильности того курса на сближение с Парижем, который он выбрал годом ранее. После всех маневров вокруг проблемы «умиротворения» Муссолини еще больше вырос груз недоверия во франко-британских отношениях. «Фронт Стрезы», и без того существовавший в основном на бумаге, отошел в прошлое. Но главное: проступали очевидные признаки того, что Германия собирается воспользоваться хаотизацией международной обстановки и сделать очередной ход с целью ревизии Версальского мирного договора.

С начала 1930-х гг. Генштаб сухопутных сил и МИД Франции допускали возможность нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны и ликвидации, таким образом, последнего зримого свидетельства ее поражения в 1918 г. В марте 1935 г. Высокий военный комитет признал, что это произойдет в ближайшее время, если не юридически, то фактически. В апреле в беседе с генералами военный министр Морэн назвал Германию сильнейшей военной державой Европы и отметил, что Локарнские договоры фактически уже утратили свою силу [534]. Летом 1935 г. сведения о ближайших намерениях Гитлера поступали в Париж сразу из нескольких источников. По информации военного

Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 163