По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер
Сегодня эта проблема обсуждается, к примеру, в отношении «права быть забытым» в интернете413. В свете информационного самоопределения личные данные должны быть удалены через определенный период времени или по запросу пользователя. Однако против этой инициативы выступает группа французских архивистов, которые, в частности, считают это недопустимым влиянием на будущие прошлые – будет потеряна информация, ценная для завтрашней истории414.
Поэтому история забвения должна не только показать, как и с какими последствиями происходит стирание прошлого, но прежде всего показать, что забвение есть эффект истории. С одной стороны, история предстает зримой как продуктивная форма реализации возможностей, с другой – как не менее продуктивная форма натурализации. Ведь восприятие феноменов социокультурной реальности как самоочевидных, «естественных» означает также забвение их исторических истоков и причин415. История забвения, таким образом, имеет дело с забвением посредством истории.
Тем самым открываются возможности некой другой истории никогда ранее не существовавшего модерна. Модерн рассчитывает на то, что в ходе своей самомодернизации он может либо отвергнуть, либо стереть прошлое. Но благодаря такой форме забвения, которая никогда не ведет к полному исчезновению якобы «домодерного» прошлого, модерн подрывает сам себя. Всякий раз, когда забвение развертывает свою динамику и способствует возникновению неожиданного, модерн вынужден ставить под вопрос собственную модерность – или дискредитировать то, что действительно должно быть забыто (например, в качестве одновременности не-одновременного, некоего предтечи, до-модерна и т. д.).
Поэтому история забвения должна, во-первых, показать, как забвение использовалось для отказа от истории и обеспечения динамики модерна. Во-вторых, она также должна показать, как модерн забыл о забвении, иными словами, недооценил эмерджентные возможности, открывающиеся благодаря забвению. История забвения предстает шансом вернуть в историческое повествование отвергнутые контингентности и тем самым предоставить место сложности, для которой закрыты модернистские повествования416. Любое описание модерна является, таким образом, неполным без забвения, потому что именно это забвение показывает, что модерн никогда не был модерным417.
Об «одновременности неодновременного»
Образцовая история, которую Европа Нового времени рассказывает сама себе, – это «Дон Кихот». Этому роману, который был воспринят, переработан и продолжен в бесчисленных вариантах и контекстах, кажется, есть что сказать нам (в который раз) даже спустя четыре века. Один из множества способов прочтения «Дон Кихота» – это трактовка, предвосхищающая идею «одновременности не-одновременности». Ведь роман Сервантеса можно рассматривать не только как ключевой текст, стоящий у истоков Нового времени или имеющий неоспоримое значение для истории романного жанра, но и как пример того, как эта еще довольно молодая эпоха, которую мы привыкли называть Новым временем, рефлексирует о себе, осмысляя свою форму временности. «Дон Кихот» является не в последнюю очередь историей о времени и Новом времени, о бытии здесь и теперь, о прошлом как замкнутой или, напротив, открытой категории и о человеке, который, как всем нам очевидно, выпадает из настоящего, чтобы прожить жизнь в идеализированном и канувшем в прошлое мире рыцарских романов.
Топос одновременности неодновременного, как известно, описывает «сосуществование старого и нового»418. Точнее, речь идет о «специфически нововременном опыте календарной одновременности исторических структур и процессов, относящихся к разным фазам развития и слоям происхождения в прошлом»419. Тот факт, что формула одновременности неодновременного давно пользуется большой популярностью, вряд ли требует дополнительных доказательств. В немецкоязычном мире эта специфическая формулировка сделала головокружительную карьеру420. Очевидно, что она может быть использована для выражения понимания исторического времени, которое буквально требует подобной речевой формулы. Именно потому, что этот топос используется столь часто, он будет подвергнут далее критическому анализу. Необходимо не только задаться вопросом, какое понимание исторического времени (и времен) положено в основу этого топоса, но и выяснить, является ли эта формула подходящей языковой оболочкой для понимания времени в истории.
Диффузные времена
Если мы рассмотрим, как топос одновременности неодновременного использовался в исторической науке последних лет, мы сможем выделить в целом два типа. С одной стороны, существует довольно клишированный, иногда даже поверхностный способ использования этого термина, который позволяет обойтись без более подробного объяснения или даже более глубокой проблематизации топоса421: предполагается, что достигнуто общее понимание и консенсус относительно содержания речевого оборота. Это равносильно тематизации исторических феноменов, которые, хотя и наблюдаются в один и тот же календарный период (или, по крайней мере, в смежные периоды), существенно различаются по содержанию и, возможно, даже принадлежат разным эпохам. Вследствие такого консенсуса топосу не уделяется должное теоретическое внимание. Однако именно из‑за этого непроблематизированного использования «одновременности неодновременного» тем более важно задаться вопросом, где именно локализовано одновременное и, соответственно, неодновременное. И если этот вопрос удастся прояснить, тут же возникнет вопрос о том, кто и на основании каких нормативных предписаний классифицирует эти явления так, а не иначе. По крайней мере на первый взгляд не может не бросаться в глаза некоторая понятийная расплывчатость, поскольку, если речь идет о синхронном существовании исторических феноменов, встает вопрос, зачем нужно понятие неодновременности и, по умолчанию, норма теперь-времени, с которой должны сверяться другие времена. Разве недостаточно и не оправдано исторически выявлять одновременность соответствующих феноменов и исследовать их воздействие?
Подобное «самоочевидное» оперирование понятием одновременности неодновременного становится более понятным при обращении к исследованиям второго типа, которые берут на себя труд подробнее осветить содержание топоса и уточнить его теоретический вес. Это видно, например, на примере «классики» социальной истории: так, в известном издании «История и социология» (Geschichte und Soziologie), в котором собраны различные статьи, касающиеся дискуссии между двумя дисциплинами, редактор Ханс-Ульрих Велер представляет во введении преимущества и проблемы полемики между историческим и социологическим подходами. При этом он признает, что историография имеет преимущество перед социологией, особенно когда речь идет о времени. В то время как последняя имеет лишь «искаженное представление о времени», первая способна учитывать разнообразие различных исторических времен, от «короткого времени» событийной истории до longue durée422. Хотя и социологи, и историки могут сосредоточиваться на долго длящихся событиях, именно историки приучены «обращать внимание на одновременность неодновременного». Таким образом, Велер хочет прояснить смысл эволюции в противовес деволюции, которая выражается, например, в тенденциях к исходу в сельскую местность в период индустриализации или в сохранении дискриминационного избирательного права в эпоху бурного роста массовых демократий. «Он [историк] будет чаще подчеркивать амби- или поливалентность исторических ситуаций, чем прямолинейность прогресса»423.
Обозревая употребление топоса одновременности неодновременного в новейшей немецкоязычной исторической науке, сталкиваешься с несколько диффузной ситуацией. С одной стороны, у нас есть формула, принадлежащая к устоявшимся, самоочевидным и в целом консенсусным объяснительным способам историографического мышления, которая к тому же призвана выразить безусловно значимое историческое явление. С другой стороны, однако, нельзя не учитывать более или менее ясного осознания проблемы, что с этим топосом, возможно, что-то не так. Так, содержательно параллелизм или противоположность исторических процессов должны быть выдвинуты на первый план, а их наблюдение историками должно свидетельствовать о дисциплинарном преимуществе. Однако на языковом уровне разговор о неодновременности гораздо чаще привлекает внимание к тому обстоятельству, что, хотя подобные отклонения должны признаваться, их ненормальность должна быть выдвинута на авансцену. Чего не удается достичь, несмотря на все благие намерения, так это, словами Эльке Уль,
