Ледяной сфинкс
РАЗДУМЬЯ О КНИГЕ
(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
Писателям и журналистам писать о науке значительно легче, чем специалистам. Прикоснувшись к чему-то новому и неизвестному им, они, естественно, удивляются (а в каждой науке есть чему удивляться) и искренне и непосредственно описывают свое удивление. Задумчиво размышляя и отвлекаясь, они могут что-то недоговаривать, на что-то таинственно намекать, преувеличивать и добавлять фантазии. Читатель живо воспринимает и то и другое и восхищается, потому что получается и интересно и художественно.
— Знаешь, — сказал однажды мой приятель-физик, — брось эту затею. Известно, что трудно людям науки писать о науке точно и в то же время художественно и увлекательно.
Бросать эту затею мне не хотелось, хотя сомнений и раздумий возникло много.
Корреспондент о предметах почти хрестоматийных пишет нередко как о чуде из чудес, чудо это читателю он как бы открывает и рад этому. Что-нибудь вроде следующего: «Оказывается, луна притягивает не только воду в морях и океанах, но и нашу твердую матушку-землю». Просто и легко. Специалист же об этом слово «оказывается» от своего имени не напишет, даже если это не очерк, а рассказ или повесть. А без «оказывается» и прочих облегчающих слов, помогающих читателю вступать в неизвестное вместе с автором, все получается суше и скучнее.
Журналист, попав в Якутию, восклицает: «Подумать только — здесь на сотни метров в глубину идет чистый лед!» Что поделаешь, вот именно так он воспринял то, что услышал и узнал. Специалист, опять-таки, так не скажет, потому что знает: чистого льда на сотни метров быть не может, лед встречается примерно до глубины метров шестьдесят или немногим больше и скорее можно говорить только о мерзлой породе, которую лед в какой-то степени насыщает, залегая в ней линзами, клиньями, пластами или в ее трещинах. Такое объяснение специалиста очень скучно. Ненамного интереснее и детализация тех или других явлений: там, мол, где скала, и вовсе будет уже не мерзлота, а переохлажденная порода, а вообще-то мерзлота не везде идет на сотни метров, а где всего на сорок, и вот почему… В общем засушивает живую мысль. То ли дело сказать: на сотни метров — чистый лед!
Специалисту, пишущему о предмете «для всех», очень трудно удержать свои знания. Ученому все кажется, что если он не разъяснит чего-то, то «ограбит» читателя. А читатель, по-видимому, не всегда так думает.
Сколько раз писали корреспонденты о том, что где-то в Сибири или Средней Азии глубоко под землей ученые обнаружили «подземные озера», «подземные реки» и даже целые «подземные моря» пресной, минеральной воды и нефти. Теперь даже стали писать о «подземных океанах». Вот уж действительно — подумать только!
Естественно, читатели поражены и заинтригованы. Специалисту до такого никогда бы не додуматься. Почему? Потому что озеро, река, море имеют свободную поверхность, зеркало воды. Подземное озеро или подземная река могут быть только где-то в карстовой пещере, где по такому озеру можно плавать на лодке, как это делал Харон на Стиксе. В действительности же подземных озер и тем более морей нет. «Моря» воды и нефти — это просто горная порода, трещины которой заполнены той или иной жидкостью или газом. И никакой свободной поверхности, конечно, нет.
За корреспонденциями, однако, последовали книги с названиями вроде «Подземные моря Западной Сибири», появились научные фильмы о «подземных» реках и морях. В самом деле, ведь интересно — живем и ходим над морями и океанами. Я как-то спросила одного спортсмена на водной станции, державшего в руках такую книгу, как он воспринял написанное, то есть как все себе представляет. Как? Очень просто — моря как моря; естественно, можно плавать, проплыть бы там стометровку, только вот добраться туда пока трудновато, наверное!
Я очень люблю Паустовского, но никогда бы не смогла придумывать так занимательно, как он. Что-то во мне не позволило бы. У него в Колхиде ольха после порубки через три года вырастала в непроходимый лес. Лианы достигали толщины в человеческую руку. Ломонос влезал на деревья и переламывал их, как траву.
Скажут, преувеличение, фантазия — необходимый атрибут художественного произведения писателя. А ученый, получается, не имеет права на такие атрибуты.
У журналистов и писателей есть зато огромное преимущество перед специалистами. Они преподносят предмет живо и образно, и, хотя суть его остается часто не совсем ясной и даже искаженной, схематический образ входит в память читателя четким и выпуклым. А это очень важно. Их задача дать о науке только общее представление: серьезные книги напишут ученые.
Много лет назад я познакомилась в Крыму с поэтом Виктором Боковым. Он был весьма общителен, с удовольствием читал свои стихи, выказывал всеобъемлющий интерес к окружающему и людям. Он был заинтригован всеми диковинами вечной мерзлоты, о которых я ему рассказывала, и неустанно меня расспрашивал о ней. Узнав, что у меня много фотографий, привезенных из путешествий, захотел их посмотреть. Пришел ко мне в Москве. Мы сели за стол, разложили перед собой снимки. На Бокова глянули громадные, черные, дымящиеся паром полыньи незамерзшей воды среди снегов, льдов и инея. Боков восторженно ухватил одну фотографию, на которой была изображена маленькая таежная речка с величественными елями. Среди елей вздымался, едва не покрывая их, грандиозный ледяной бугор.
На крохотной речке — и такой громадный! Поэт в Бокове откликнулся естественно и сразу: он заговорил стихами, и это было хорошо. Говорил он примерно так:
Непонятной силой средь лесов
Воздвигнут ты из чистых льдов…
Откуда ты — неясно.
Но поддаться сладкому ритму мне не удалось. Я перебила:
— Постойте, постойте, почему непонятной силой? Почему неясно? Сила известна, ее даже рассчитать можно. Я могу вам рассказать, как этот бугор образовался…
Боков меня не слушал.
— Это удивительно, — бормотал он, полузакрыв глаза. — Непостижимо. Сказочно! Не из чего! Не от чего!
Откуда взял ты эти глыбы?
От неба? Ветра? От дождя?
Говорить с ним было бесполезно. Он ничего не слышал. Я прекрасно понимала, что выступаю как грубое, прозаическое, очень земное, вернее, приземленное начало, тушу поэзию, как существо, лишенное эмоций и воображения.
Специалист, берущийся за научно-художественную книгу, должен, очевидно, постараться найти что-то среднее между сухим изложением научных истин и увлекательностью чисто художественной прозы. Многим это удавалось.
В
