Игра в притворство - Оливия Хейл
Вест: Не могу дождаться.
Глава 49
НОРА
— Ты все еще злишься на меня.
Его слова не обвинение. Они просто констатация факта, доносящаяся оттуда, где он стоит у изголовья моей кровати. День выдался долгим. Еще дольше он стал из-за всей информации, которая всплыла, и я все еще зла.
Но я также испытываю облегчение, и тоску, и разочарование, и целую мешанину эмоций.
Я чувствую все это одновременно. Раньше, до него, я спрятала бы это глубоко внутрь. Надела бы улыбку, какой бы ценой это ни обошлось.
— Да, — говорю я, потому что я больше не та девушка.
— Ты все еще хочешь, чтобы я спал здесь? — он выглядит напряженным. Темный силуэт на фоне света ночника.
— Да, — снова говорю я и откидываю одеяло.
Его плечи опускаются, словно он испытал облегчение, словно ожидал противоположного. Он расстегивает пуговицы на рубашке, пока я лежу на боку, наблюдая за ним.
— Ты раздражена, — говорит он, — и я понимаю это. Я привык к этому. Таков был наш статус-кво. Раньше.
— Раньше, — повторяю я. Он снимает джинсы, и передо мной — длинные мускулы и загорелая кожа. Ссадину на плече он показал врачу, и теперь она перевязана марлей. Гораздо профессиональнее, чем удалось мне в Коста-Рике.
Он забирается в кровать на ту сторону, что каким-то образом стала его.
Я протягиваю руку и провожу пальцами по его щеке. Его кожа сухая и немного шершавая на ощупь. Он сегодня не брился, и мне нравится это ощущение под моей ладонью.
Его глаза закрываются. Я повторяю движение, провожу до виска и до шрама на брови.
— Твой отец думал, что исправил условия траста?
— Да. — голос Веста усталый, покорный, но он не уклоняется от моего прикосновения. — Он и моя мать поженились, когда им было лет по двадцать с небольшим.
— Мне жаль, что ты потерял его. Мой отец тоже умер несколько лет назад.
Вест открывает свои глаза цвета виски.
— Я знаю. Мне жаль.
— Ты скучаешь по своему?
— Думаю, с каждым годом я ненавижу его все сильнее. Но да. Я все еще скучаю по нему.
Откровенность этих слов заставляет меня улыбнуться.
— Я знаю это чувство, — бормочу я. — Каким он был?
— В детстве он был для меня богоподобен. — Вест слегка качает головой. — Потом он стал тираном. Ни он, ни моя мать не были созданы для того, чтобы быть родителями. Они не были созданы и для брака друг с другом.
— Твоя мать не упоминала его в разговорах со мной, — бормочу я.
— У моих родителей не было того, что я назвал бы успешным браком, — говорит он.
— Каким он был? — спрашиваю я.
— Ну, когда я был маленьким, я думал, что они любят друг друга. Полагаю, так и было, по-своему. Это было всепоглощающе. Токсично. Мне было двенадцать, когда я обнаружил первый роман на стороне, тринадцать — когда рассказал им об этом. Вскоре после этого они отправили меня в Бельмонт.
Мои пальцы замирают на его щеке.
— Они что сделали?
— Я застал отца на теннисном корте. Тогда я пошел к маме. Оказалось, она уже знала. — он снова посмеивается, но это не особо счастливый звук. — У нее самой были романы на стороне, и она только что помирилась с отцом. Мое присутствие было неудобным. Я слишком много видел.
— Вест… это ужасно.
— Да, — говорит он, пожимая одним плечом. — Полагаю. Но таков был их брак, и никто из них не положил ему конец, потому что это тоже было невозможно. Каллоуэи не разводятся, — говорит он, и в его тоне слышна насмешка. — Снаружи они были великолепны: идеальная, сияющая пара. Я помню одну из их вечеринок по случаю годовщины. Моя мама поднялась и произнесла красивую речь в честь отца. Люди были заворожены. В той речи, конечно, были скрытые колкости. Так они привыкли играть.
— Звучит ужасно, — говорю я. И знакомо. Мои родители развелись, когда я была маленькой, но я тоже помню ссоры.
— Во время той речи на ней было новое бриллиантовое ожерелье, которое купил ей ее любовник того времени.
— Боже мой, — говорю я.
Он слегка качает головой.
— Что было, то было. Но я никогда не хочу оказаться в такой ситуации. Видеть, как кто-то становится озлобленным, злым, загнанным в ловушку.
— Ты не окажешься. — я провожу рукой по его линии подбородка. Он всегда был красивым. Я знала это с самого начала, и теперь мне до боли осознавать, как сильно я люблю смотреть на него. Прикасаться к нему. — Честно говоря, я думаю, ты был бы хорошим мужем.
Его глаза темнеют.
— Ты так думаешь?
— Я узнала тебя за эти месяцы, знаешь ли.
Руки Веста скользят под майку, что на мне, проводя по голой коже моей поясницы.
— Ты не любила меня годами. Я тебе пришелся по вкусу, значит?
— Может быть.
— Может быть, говорит она, — бормочет он. — Ты сурова.
— Тебе нравится, когда я сурова.
— Да.
Я слегка улыбаюсь.
— Думаю, ты, возможно, единственный человек, кому это нравится.
— Нет, — говорит он. — Отстаивай себя больше, и ты увидишь, что люди будут не против так сильно, как ты думаешь.
Я прикусываю нижнюю губу.
— Ты помнишь рождественскую вечеринку несколько лет назад? Когда я спросила…
Брови Веста нахмуриваются.
— У камина?
— Да. Я не была уверена, что ты помнишь.
Его большой палец водит взад-вперед по моей коже.
— Я помню.
— Что ж, ты нравился мне и до того. В ту ночь я выпила, и я подумала… — я слегка пожимаю плечами. Смущение заставляет мои щеки розоветь. — В общем. Ты не был заинтересован.
— Нора, — бормочет он. Его глаза сужаются.
Но я должна продолжать, иначе я не поделюсь ничем из этого. И теперь, когда я начала говорить о прошлом, я хочу выложить все.
— Полгода спустя ты был на вечеринке, которую устроил мой отец на вилле на озере Комо. Вы все были. Я была наверху, на балконе, выходящем на озеро… отдыхала. А ты был внизу. Разговаривал с Алексом.
Челюсть Веста напрягается.
— Продолжай.
— Я подслушала ваш разговор, — говорю я. — Он сказал, что я выглядела прекрасно той ночью. Спросил, не знаешь ли ты, не встречаюсь ли я с кем-то.
— Я помню. — его брови нахмурены. — Что я сказал в ответ?
Я облизываю губы.
— Если ты помнишь, зачем мне повторять?
— Говори, — говорит он. — И скажи, как долго ты злилась на меня за это.
— Ты сказал, что я достаточно мила, но скучна. Что я… последний человек, с которым
