Папа быстрого реагирования - Ника Оболенская

равно оказались не готовы к тому, что через две недели после выписки, мы уже поедем с сыном в Москву на его первую операцию на сердце.

Увы, она не последняя. Но надежда, что всё обязательно будет хорошо, не дает опустить руки.

Я верю, что мой сын будет здоров! По-другому и быть не может. Потому что Беркуты борются до победного и своих не бросают.

Хлопок входной двери совпадает с концом сладкого молочного сна Егора Тимуровича, и мой боец заходится в требовательном реве.

— Кто тут у нас голодный тигр, м?

Да, аппетит у Егорушки отменный.

— Иди встречай папу, — шепчу Оливии, — а мы сейчас спустимся.

Тимур, весь заросший как медведь, с улыбкой кружит дочь.

Я тоже соскучилась. Неделю он был вместе с группой на задании, и я вся извелась.

Хорошо, что Серафима Андреевна переехала к нам, разгружая меня с детьми и не давая впасть в уныние.

Вжимаюсь в сильное, натренированное тело, вдыхая родной запах.

— Как всё прошло? — спрашиваю главное.

— Все целы.

Выдыхаю. Мне больше ничего и не нужно знать.

— Как ты, Егорыч? Дал мамочке отдохнуть?

Муж целует сына в лоб и вопросительно смотрит не меня. Отвечаю по-военному коротко:

— У нас тоже порядок.

Он опускает руку и поглаживает мой заметно округлившийся живот.

— А ты, сына, как?

В ответ получает пинок пяточкой.

— Сына просил передать, что мамочке очень хочется бараньих ребрышек и торт «Прага», — со смешком признаюсь.

— Будет исполнено, мой генерал.

Уже поздно вечером, уложив всех моих любимых Беркутов спать, тихонечко спускаюсь на кухню и, заварив себе ромашки, открываю письмо от Марины.

Оно пришло два дня назад мне на электронку, и поначалу я подумала, что это банальный спам, но потом зацепилась за знакомую фамилию и…

Не знаю, почему не удалила сразу.

Наверное, потому что в первой строчке было написано самое главное: «Степанида, прости меня, пожалуйста».

Марина пишет, что проходит серьезное лечение у психиатра. И это письмо — ее попытка исправить ошибки прошлого.

Без прикрас она рассказывает о том, как пропустила первые звоночки своего состояния. И как довела себя до крайности.

Еще она вспоминает, с каким трепетом ожидала появления девочек на свет. И в конце выражает надежду «когда-нибудь, закопав топор войны, вместе спокойно выпить кофе и полюбоваться «нашими» детьми».

Я перечитываю ее письмо уже в третий раз.

Поначалу оно вызвало у меня бурю негодования, но теперь мне кажется, что Марина — глубоко несчастная женщина, которая совершила самую ужасную ошибку в своей жизни — оставила детей.

Но даже при всем при этом у меня не получается как следует ее возненавидеть.

Возможно, это та самая женская солидарность. Возможно, действие гормонов. Возможно, жалость. Ну или всё вместе.

Я закрываю ее письмо без ответа и еще какое-то время сижу, вслушиваясь в уютную тишину дома.

Когда-нибудь…

Когда-нибудь, возможно, Тимур проявит великодушие и простит ее.

Когда-нибудь девочки вырастут и сами решат, хотят ли они общаться со своей биологической мамой. И я не буду лишать их этого выбора.

Мы не враги, а союзники.

Дети учат нас. Быть милосерднее. Добрее. Смелее и самоотверженнее. Идти туда, где страшно и сплошная неизвестность. Расти вместе с ними. Учится новому. Открывать для себя этот мир заново. И любить. Бескорыстно. Безусловно. Безгранично. Любить всем сердцем тех, кто в нем навечно.

А жизнь… жизнь всё расставит по местам.

Но прямо сейчас я поднимусь в нашу спальню, полюбуюсь сыном и прижмусь к самой надежной во всем мире спине, за которой так приятно быть защищенной.

И всё будет хо-ро-шо.