Паган - Джессика Гаджиала
Я вернулся домой, в особняк площадью восемь тысяч квадратных футов на двадцати акрах земли, который не приносил никакой пользы, потому что мой отец никогда не оставался дома, чтобы приготовить барбекю или поиграть с детьми. Если бы он вообще умел это делать.
Моя мать обычно была занята тем, что она называла «социальным календарем». До того, как она вышла замуж за представителя престижной богатой семьи Скоттов, у нее был собственный кабинет, шестизначная зарплата, собственное жилье и независимость. Но женщины из семьи Скоттов, как сказала ей моя бабушка, не работают. Они устраивают благотворительные обеды и бранчи для налаживания связей.
В глубине души я всегда задавался вопросом, какой она была до того, как они постепенно сломили ее дух.
Знаете, до того, как она исчезла из моей жизни и больше не появлялась на горизонте.
Ходили слухи о ее неверности. Они были жестокими и частыми, но я всегда задавался вопросом, насколько они правдивы. А может, она просто не соответствовала их высоким стандартам.
К тому времени, когда мне исполнилось одиннадцать, от нее остались одни воспоминания.
Повзрослев, я, наверное, мог бы разыскать ее.
Но в глубине души я испытывал к ней только неприязнь, полагая, что ей, скорее всего, заплатили за то, чтобы она бросила меня. Иначе с чего бы ей оставлять своего единственного ребенка? А если денег было достаточно, чтобы она махнула на меня рукой, то я не хотел иметь с ней ничего общего.
С одиннадцати лет рядом со мной никого не было. Конечно, у нас была прислуга: горничные, садовники, водители, повара и так далее. Но в то время не было никого, кто бы присматривал за маленьким мальчиком.
В таком возрасте и при такой свободе что еще оставалось делать мальчику, кроме как попадать во всевозможные передряги?
Я сбегал из очень хорошей частной школы, чтобы отправиться в лес, лазать по деревьям, строить шалаши, разводить костры — в общем, делать все то, что не разрешалось мальчикам «хорошего воспитания». Но поскольку отца никогда не было рядом и он не видел моих ссадин, синяков и шрамов, мне все сходило с рук.
А потом, конечно, когда я стал подростком, все совсем вышло из-под контроля.
Драка всегда была моим вторым любимым занятием. Ребята из частной школы, с которыми я учился, были кучкой слабаков, но даже какого-нибудь придурка в форме для фехтования или бриджах для верховой езды можно было ткнуть пальцем или толкнуть, чтобы он замахнулся кулаком. А мне только этого и было нужно.
Но до драк были юбки.
Я лишился девственности в пятнадцать лет с женщиной, которая готовила мне еду. После этого я пустился во все тяжкие. Преимущество девочек из частной школы в том, что они, как и я, проводили много времени в одиночестве и у них не было нормального детства, они взрослели слишком быстро. К шестнадцати годам среди нас не осталось девственников. Секс был таким же привычным делом, как рукопожатие.
Примерно тогда же я узнал, как сильно мне нравятся сигареты и виски.
И поскольку все эти пьянки, курение, драки и секс происходили в недрах какого-нибудь мега-особняка, совершенно без присмотра, никто не вызывал полицию, никто ничего не записывал, и родители ни о чем не догадывались.
С жутким похмельем я посещал слишком много балов дебютанток, премьер, благотворительных аукционов и прочих мероприятий, которые моя бабушка считала обязательными. Она была либо настолько наивна, либо настолько глупа, что всегда принимала мои красные глаза, усталость и угрюмый вид за последствия недосыпа и необходимость поддерживать успеваемость в школе.
Она умерла примерно за неделю до моего семнадцатилетия, и, поскольку больше не было матриархата, который следил бы за внешним видом семьи, меня, отца и деда больше не заставляли надевать смокинги или летние костюмы для посещения этих скучных до безобразия мероприятий.
Мое время тоже подходило к концу. Я почти болезненно осознавал этот факт, сидя в своей прекрасной, но тесной золотой клетке.
После выпуска отец и дед вызвали бы меня в кабинет, усадили бы за стол, скорее всего, предложили бы виски, потому что так было принято, и устроили бы мне гребаный «разговор».
Разговор о моем будущем.
О том, чего они от меня ждут.
Мне не нужно было ничего объяснять, чтобы понять, чего они от меня хотят. Они хотели, чтобы я получил четырехлетнее образование в сфере бизнеса. Они хотели, чтобы я оторвался по полной, повеселился, избавился от юношеского максимализма, но при этом не нажил себе судимость, внебрачного ребенка и не попал в новости.
После этого я должен был устроиться в одну из компаний на должность среднего звена. Ну, знаете, чтобы слово «кумовство» не звучало как боевой клич. А когда мне было бы лет двадцать пять, я бы получил свой кабинет с видом на город. И зарплату, от которой побледнел бы профессиональный футболист.
Можно было бы подумать, что это мечта.
В конце концов, деньги — это важно. Если вы бедны, это важно. Если вы богаты, это тоже важно.
Но если деньги даются с определенными условиями, как в моем случае, а именно: подходящая жена, нужное количество детей, идеальная внешность, то это не та свобода, которую дает богатство. Это просто еще одна тюрьма. Да, стены там золотые, а простыни чертовски мягкие, но тюрьма есть тюрьма, каким бы прекрасным ни был вид из зарешеченных окон.
Как вы понимаете, тот человек, которым я стал, не появился из ниоткуда в один прекрасный день. Это была кульминация всех событий моей жизни. Так что даже в восемнадцать лет я был упрямым, своенравным, дерзким и крикливым засранцем.
И вот встреча, которую я всегда предчувствовал.
— Отличная речь, пап. Ты репетировал ее перед зеркалом? Или просто повторяешь ту же речь, которую дед вдалбливал тебе в уши, когда ты был в моем возрасте?
— Роберт, прояви хоть немного уважения, — наставительно произнес отец скучающим голосом.
— Это, конечно, трогательно, — сказал я, допивая виски и наливая себе еще. Никто даже не возразил. — Но, по-моему, уже поздно разыгрывать передо мной отцовский козырь. Черт, да я тебя уже три месяца не видел. А ты, — сказал я, указывая бокалом, который стоил около сотни баксов, на деда, — когда я видел тебя в последний раз перед похоронами? Три года назад? Думаешь, у тебя есть право
