Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова
— Почему у нас в отделении посторонние? — это последнее, что я слышу, прежде чем за ними закрывается дверь.
Иду к палате Никиты, уже понимая, что мне осталось только попрощаться, что вот сейчас меня просто выставят прочь из больницы! И нужно будет что-то серьёзное сделать, чтобы попасть обратно.
Миланы нет — ушла в свою палату. Её должны выписать после обеда.
Падаю на стул рядом с ним, утыкаюсь лбом в безжизненную ладонь и снова плачу.
Я обязательно тебя спасу! Обязательно!
Что угодно сделаю!
В Минздрав поеду!
В платную клинику!
Я выясню всё, денег найду!
— Никита, я вернусь. Очень-очень скоро вернусь к тебе. Обещаю, — шепчу ему сквозь слезы. — Ты только, пожалуйста, не умирай пока! Слышишь? Я очень тебя люблю! Ты нам очень нужен! Только не умирай!
— Что за безобразие! — раздаётся от двери. — Вы что здесь делаете?
— Всё. Мне пора. Дождись меня!
Целую его в ладонь, не слушая криков медсестры. Целую в бледную щеку. Я себя от него отрываю. Такое чувство, что с мясом и кровью отрываю!
Будь моя воля, ни на шаг не отошла бы!
У двери оборачиваюсь.
Смотрю в последний раз.
Господи, только пусть он будет не последним!
Решительно выхожу из палаты.
Иду к выходу. Медсестра бежит рядом, отчитывая меня. Я почти не слышу её. Иду и плачу.
Ноги сами ведут по коридорам обратно. Туда, в приёмное отделение, где совсем недавно я видела людей, пострадавших в аварии…
Уже там, в суете — такое ощущение, что в этом месте людской поток никогда не уменьшается, — медсестра вдруг ловит меня за руку, всовывая что-то в ладонь.
С недоумением смотрю.
Кусок тетрадного листа с номером телефона.
— Я сегодня дежурю, — хмуро и тем же тоном, каким отчитывала. — Вечером принесете паспорт ближайшего родственника Воронца. Позвоните. Я приду. Заполним все документы. Завтра утром Станислав Романович его прооперирует.
— А… А этого родственника приводить надо?
Она понимающе усмехается. Видимо, в курсе, ситуации — может, Милана рассказала?
— Я сказала. Паспорт.
И развернувшись, уходит.
Звоню Золотарёву. Прошу подъехать к больнице. Звоню Милане. Говорю, что жду её на выходе.
Паспорт нужен?
Да хоть звезда с неба! Всё будет!
48 глава. Звезда с неба
— Ну, вы, девушки, даёте! — Золотарёв, округлив от удивления глаза, забывает, что нужно смотреть на дорогу и пялится в мою сторону.
— На дорогу смотри! — ахаю я, вжимая голову в плечи.
Выравнивает машину, вцепившись обеими руками в руль. Шумахер, блин.
— Да че мы? Разве я виновата? — обижается Милана. — Где мне эти деньги взять? Мать сказала, чтобы решала свои проблемы сама, раз взяла чужое. А училка говорит, мол, не принесешь сотню, в понедельник в ментовку пойду. А тут ещё в школе слух прошёл, что я и Никита… Ну, что я на него заявление написала, что он домогался…
Переглядываемся с Золотаревым. Нет, ну, как мать могла такое спустить на тормозах? Неужто совсем на ребёнка плевать?
— Не, ну, а кто виноват? Взрослая девка, а таких дел натворила! Мало того, что додумалась взять чужое. Это плохо, но хоть не смертельно! Но ведь обалдела совсем — таблетки жрать? Ну, померла бы, и что? Все бы жили, все! А тебя бы не было! Ни думать, ни мечтать, ни любить бы не смогла уже! Вообще не было бы, понимаешь? Ни-ког-да. Правильно я говорю, Ясь?
— Ты, Лёха, философ! — усмехаюсь я. — Но ты абсолютно прав. Любую проблему можно решить. Любую.
— Тебе легко говорить. Ты — взрослая, сильная. У тебя вон — друзья, — вижу в зеркало заднего вида, как кивает в сторону Золотарёва. — А я, что? Одна. Никому не нужна.
— А я в девятнадцать лет тоже оказалась одна, беременная, на улице. Отец выгнал из табора, потому что общее собрание решило, что негоже дочери барона рожать ребёнка от бросившего её гаджо. А я и порядков их толком не знала. Всю жизнь с матерью жила. А мама к тому моменту умерла — погибла в автокатастрофе. Как думаешь, каково мне было? Ни дома, ни денег, ни родственников. Спасибо, встретилась женщина — приютила, с ребёнком помогла, кормила-поила, пока я на работу не вышла! А так бы, может, вообще не знаю, что со мной тогда было.
— Что, правда? — протягивает руку и сжимает моё плечо, сочувствуя. — Тебе еще хуже, чем мне…
Накрываю её ладошку своей.
Бедная девочка, ей тепла хочется и чтобы её любили. А мать явно чему-то не тому её учит!
— А отец ребёнка куда делся? — спрашивает Золотарёв.
— Ты удивишься, но отец ребёнка — Воронец.
— Да лааааадно! А я-то думаю, что у вас за чувства такие, внезапные… А оно вон что! Старая любовь не ржавеет?
— На дорогу смотри! — снова вжимаюсь в кресло.
— Охренеть. То-то он меня чуть не убил, когда я тебя попытался… Ты извини меня, а! Я ж не думал, что у вас всё настолько серьёзно. Вот я идиот! Воронец же меня не простит!
— Ты только помоги с паспортом и согласием, а мы уж с ним как-нибудь договоримся. Простит он, никуда не денется.
— А че, реально всё с ним настолько серьёзно?
Киваю, сжимая руки в кулаки.
Как он там? Живой ли?
Так и лезут в голову самые жуткие мысли… Если бы можно было, сидела бы рядом, никуда бы не уходила.
— Сколько у нас времени в запасе?
— Вечером согласие на операцию и его паспорт должны быть в больнице.
— Согласие от её имени? Значит, и её паспорт нужен, — соображает Леха.
— Где документы у матери хранятся?
— Не знаю. Ну, паспорт, наверное, с собой возит в сумочке. А может, на полке в шкафу лежит… Я не в курсе.
— Кем она, говоришь, работает? Массажисткой? Дай-ка телефончик. Давненько я на массаж не ходил.
Звонит.
— Добрый день! Илона?
Что она отвечает, не слышно, но, судя по масляной улыбке Золотарёва, видимо, что-то приятное.
— Нужен массаж. Да, понимаете, шею заклинило! Вот вступило что-то с утра, вообще повернуть голову не могу! А? Да. Посоветовали вас. Один хороший знакомый дал номер, — понижает голос, словно на что-то намекает. — Сказали, у этой девушки золотые руки. И не только руки! Да, ну, что вы! Мы за ценой не постоим! Возьметесь помочь мужчине в полном расцвете сил? Вопрос жизни и смерти!
Молчит, ждёт. Илона, видимо, сверяется со своим плотным графиком.
— Нет, Илоночка, милая, на пятницу не пойдёт. Мне вот прям щасс надо! Я заплачу по тройному тарифу! Не дайте
