Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
Или боялся себя.
— Ты сегодня не ела, — сказал он за ужином.
— Не хотелось.
— Ты худеешь. Это плохо.
— С чего вы взяли? Вы меня не взвешиваете.
— Я смотрю, — сказал он. — Я всегда смотрю.
Я покраснела. Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. Но в его голосе было что-то, от чего у меня замерло сердце.
— Я не специально, — сказала я. — Просто аппетита нет.
— Завтра у меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может быть, аппетит появится.
— Что?
— Увидишь.
Он встал и вышел, оставив меня с недоеденным ужином и горящим любопытством.
* * *
На следующее утро я проснулась от странного запаха.
Краски. Свежие, масляные, с терпентином. Так пахло в моей мастерской много лет назад, когда я ещё была дизайнером, когда у меня были деньги, заказы, будущее.
Я села на кровати.
В комнате что-то изменилось.
Мольберт. Новый, настоящий, не тот ученический, который мне принёс Лось, а профессиональный, буковый, с регулировкой высоты и ящиком для красок. Рядом — набор масляных красок, кисти, растворители, палитра. Всё новое, дорогое, пахнущее возможностью.
Я спустила ноги с кровати, подошла босиком. Провела пальцем по дереву — гладкому, тёплому, живому. В ящике лежали кисти — разных размеров, из натурального ворса, такие, о которых я могла только мечтать. Краски — в тюбиках, с золотыми этикетками, профессиональная серия. Я взяла один тюбик, выдавила каплю на палец. Ультрамарин. Густой, глубокий, как ночное небо.
— Что это? — прошептала я.
— Это подарок, — голос раздался сзади.
Я обернулась. Ветров стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём была домашняя одежда — впервые я видела его не в костюме: простая серая футболка, чёрные брюки. Без пиджака, без галстука, без брони. Я заметила, что он босиком — его пальцы сжимали край дверного косяка, как будто он боялся войти.
— Зачем? — спросила я.
— Ты сказала, что любишь рисовать. Я подумал, что масло тебе понравится больше, чем карандаш.
— Это… это очень дорого. Я видела такие краски в каталогах. Они стоят как… как несколько месяцев моей жизни в той квартире.
— Я могу себе позволить, — сказал он. — И ты заслуживаешь лучшее.
— Я не заслужила, — сказала я. — Я ничего для вас не сделала.
— Ты сделала, — сказал он тихо. — Ты осталась. Ты не сбежала. Ты смотришь на меня как на человека. Этого достаточно.
Я провела пальцем по буковой раме мольберта. Она была тёплой — как живая. Я подняла холст — загрунтованный, натянутый на подрамник, идеально белый. Он ждал. Ждал, когда я начну.
— Спасибо, — сказала я. — Я не знаю, как благодарить.
— Не благодари, — сказал он. — Рисуй. Это лучшая благодарность.
Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его:
— Андрей.
Он замер. Я впервые назвала его по имени без «вы». Он заметил. Я видела, как напряглись его плечи.
— Да?
— Спасибо, — сказала я ещё раз. — Не за краски. За то, что вы помните. За то, что слушаете. За то, что вам не всё равно.
Он не обернулся. Стоял спиной ко мне, и я видела, как поднимаются и опускаются его плечи — глубокое дыхание, попытка взять себя в руки.
— Рисуй, — повторил он и вышел.
* * *
Я рисовала весь день.
Сначала наброски — сад за окном, яблоню, фонтан, старую скамейку под душицей. Потом портрет — его, по памяти. Но маслом писать сложнее, чем карандашом, и у меня не получалось. Краски ложились не так, как надо, тени были слишком резкими, свет — слишком бледным.
Я злилась. На себя, на свои неумелые руки, на то, что потеряла три года практики. Раньше я могла написать этюд за час — уверенно, смело, не боясь ошибиться. Теперь каждый мазок давался с трудом.
— Ты злишься? — спросил Ветров, заглянув в комнату вечером.
— Я не умею писать маслом, — сказала я. — Я дизайнер, а не художник. Я рисую эскизы, а не картины.
— Научишься, — сказал он, подходя ближе. Он смотрел на мои неудавшиеся наброски — кривые линии, грязные смешения цветов. — У тебя будет время.
— У меня нет времени. Через несколько дней, когда Денис не вернёт деньги, вы меня продадите.
Он замолчал. Взял с мольберта один из набросков — тот, где я пыталась писать сад. Рассмотрел.
— Не продам, — сказал он.
— Что?
— Ты слышала. Я не продам тебя. Даже если Денис не вернёт деньги.
— А что вы сделаете?
Он повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чему я боялась дать имя — твёрдость, граничащая с нежностью.
— Оставлю тебя здесь.
— В качестве кого?
Он подошёл ближе — так близко, что я чувствовала его дыхание.
— В качестве той, кто сама захочет остаться, — сказал он. — Я не держу рабынь, Ирина. Я уже говорил. Ты либо гостья, либо хозяйка. Выбирай.
— А если я не хочу выбирать?
— Тогда я подожду, — сказал он. — У меня есть время. Я умею ждать.
Он вышел. Я осталась с мольбертом, красками и словами, которые никак не укладывались в голове.
Он не продаст меня. Он оставит меня. Если я захочу.
А я хотела?
Я не знала.
* * *
() Я подошла к окну. Сад тонул в сумерках, фонарь у забора зажёгся — жёлтый, тёплый. Где-то внизу, на скамейке под яблоней, сидел Ветров. Один. С сигаретой. Смотрел на небо.
Он часто сидел там по вечерам. Я замечала — каждый день, после ужина, он уходил в сад. Никого не брал с собой. Просто сидел и смотрел на звёзды. Или на свои мысли.
Мне хотелось спуститься. Сесть рядом. Спросить, о чём он думает. Но я не решалась. Между нами всё ещё было расстояние — не физическое, другое. То, которое нельзя измерить метрами. Он был закрыт. Как книга на чужом языке. Я видела буквы, но не понимала слов.
— Скоро ты откроешься, Андрей Ветров, — прошептала я. — Я подожду. Я умею ждать. Ты меня научил.
* * *
На следующее утро он пришёл снова.
Не один. В руках он держал что-то, завёрнутое в ткань — старую, выцветшую, но бережно сложенную. Я узнала эту ткань — бабушкина скатерть, с которой я не хотела расставаться даже когда Денис требовал продать «всё старьё».
— Это тебе, — сказал он, протягивая.
— Что это?
— Разверни.
Я взяла свёрток, развернула ткань.
И замерла.
