Как они её делили - Диана Рымарь
Я ждала этого! В моем романтичном мозгу эти два события очень даже сочетались.
Думала, он поднимет меня после того, как прекратит мучить своим членом, скажет что-то из разряда: «Настенька, ты самая лучшая девочка на свете. Прости за грубость!»
Да, наверное, я и правда дура. Наивная кретинка, которая все еще верит в сказки, если я правда хоть на секунду допускала такой вариант в голове.
И теперь это его: «Я люблю тебя!»
Зачем? Почему? Неужели он думал, я поверю?
От всей этой ситуации тошнота подкатывает к горлу. Запах в маршрутке откровенно раздражает, такое ощущение, что тут бензин разлили, и от этого ощущения никуда не деться. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, терплю.
Еще две остановки, и я выйду, пересяду на трамвай.
А все же в голове не укладывается, как Артур смеет произносить слово «любовь», когда сделал Алиску беременной? Какой же лицемер! В одной постели с ней, а признается мне.
Это даже не смешно — это жалко.
Неужели он думает, что у меня настолько пусто в голове, что я на это поведусь? Или для него это нормально — развлекаться с одной, а «любить» другую?
Но ведь было же что-то… Что-то настоящее между нами. Или мне только казалось?
А если бы… если бы не было этой беременности? Если бы Алиска не ждала от него ребенка?
Да не будь у Алиски ребенка, я бы, наверное, выслушала Артура. Ведь двести раз приходил.
Дала бы шанс объясниться. Потому что я до сих пор не понимаю, зачем он так жестоко повел себя со мной в випке. Чего ожидал? Чего хотел добиться тем унижением? Ведь он практически размазал меня по плинтусу.
Может быть, я даже дождалась бы извинений.
Думаю об этом, и самой становится смешно.
Тихонько фыркаю, чтобы пассажиры маршрутки не услышали.
Да кто я такая, чтобы великий Артур передо мной извинялся? Не по чину какой-то там Насте требовать извинений от самого Артура. Он же пуп земли, центр вселенной. Небось, считает, что одним своим «я люблю тебя» уже делает мне одолжение.
И Арам туда же.
Ишь ты, плебейка Настя, смеешь нос воротить от нас таких расчудесных.
Чуть надвое меня не разорвали на той остановке.
Сжимаю телефон в кармане, борясь с желанием написать Артуру что-нибудь едкое и злое. Давно подмывает, если честно.
Или наоборот — взять и спросить, какого черта он признался мне в любви? Это такая издевка? Почему сейчас? После того как повел себя со мной, как с грязью.
Разве любимых унижают? Разве спят с подругами любимых?
Нет, нет и нет. Все это могло прийти только в воспаленные головы Григорянов.
Наконец я выбираюсь из маршрутки, собираюсь топать на трамвайную остановку. Морщусь из-за порыва осеннего ветра.
В этот момент телефон пиликает сообщением.
Хватаю, проверяю — не Григоряны ли с нового номера. Они могут.
Но сообщение от Алиски: «Можешь, пожалуйста, сходить со мной к врачу? Я одна боюсь!»
Замираю прямо на тротуаре, не дойдя до трамвайной остановки метров двадцать.
Чувствую, как внутри все скручивается в тугой узел. Хочется швырнуть телефон об асфальт. Вот она — настоящая ирония. Идти с ней к врачу, чтобы проверить ребенка от парня, который только что признался мне в любви.
Но сквозь злость и обиду пробивается что-то еще. Жалость? Сочувствие? Понимание?
Хоть и зла на Алиску ужасно за то, что она спала с моим Артуром, а все равно очень понимаю ее страх.
Так, стоп. Моим Артуром? С каких это пор он мой? Нет, совсем он не мой, и никогда им не будет. Не после того, что совершил. Такое, вообще-то, не прощается!
А все-таки это страшно — вот так залететь в восемнадцать.
Когда ни кола, ни двора, ни мамы, которая поддержит.
А учитывая наши с Алиской отрицательные резус-факторы… Перспектив у подруги фиг да нифига.
Она коза, конечно, и до хорошего друга ей далеко, но в такую минуту она, наверное, все же заслуживает немного поддержки. Я ж не свинья, в отличие от некоторых. И без разницы, кем меня считают Григоряны.
А еще, не скрою, мне хочется как-то убедиться, что она вправду беременная. Я ведь ей фактически на слово поверила.
Вздыхаю и печатаю ответ: «Во сколько идти?»
Я не могу бросить Алису в такой момент, даже если хочется придушить собственными руками.
* * *
Через два часа мы с Алиской сидим у кабинета УЗИ.
Я вижу, как она нервничает, стараюсь поддержать как могу:
— Это ведь просто УЗИ, ничего такого, хватит ерзать на банкетке.
Но Алиска не успокаивается, то и дело посматривает по сторонам. Такое ощущение, что она украла ребенка, запихала его себе в живот, и это вот-вот обнаружат.
Наконец из кабинета показывается симпатичный врач-УЗИст. Лет тридцать, не больше, еще даже без очков, и в черных волосах ни единого седого волоска. Однако ж он — мужчина. Мне бы было дико некомфортно.
Но Алиске, похоже, нормально. С другой стороны, раз ее не смущают собственные розовые волосы, почему врач-мужчина должен смущать.
Она подскакивает с места, идет к двери.
— А можно она со мной? — спрашивает Алиса, показывая на меня.
— Зачем? — врач ведет бровью.
Алиса поясняет:
— Группа поддержки. Страшно…
Для врача это тоже не является аргументом, потому что недоумение так и не сходит с его лица.
И все же он говорит:
— Да пожалуйста. Хоть всю семью в следующий раз приводите, лишь бы работать не мешали.
Мы проходим.
Я скромненько сажусь в углу и усиленно делаю вид, что меня здесь вовсе нет. Это несложно, ведь в кабинете УЗИ темень.
Алиса ложится на кушетку, оголяет низ живота, как ей велит врач.
Очень скоро он ведет аппаратом УЗИ по ее животу, что-то там для себя отмечает.
И внезапно это происходит…
Звук.
Ух… Ух… Ух…
Как сова ночью в лесу, честное слово, очень говорливая, к тому же.
Но это не сова.
— Слышите? — спрашивает доктор. — Это бьется сердце вашего ребенка.
— У него уже бьется сердце? — Алиска, кажется, в шоке. — Он же еще мелкий совсем!
— Плоду шесть недель, — сообщает врач деловито. — К этому моменту у него уже активно бьется сердце, если все хорошо. А у вас все хорошо, показатели в норме.
— А можно я запишу на диктофон?
— Да пожалуйста. — Он невозмутимо пожимает плечами.
Алиска берет телефон, который лежал у нее возле подушки, нажимает на кнопку и записывает биение сердца малыша.
— Класс, спасибо! — Она светится счастьем. — Вечером включу отцу
