Щенок - Крис Ножи

Дверь захлопывает, как обещал, дергает, проверяя, — заперто, хорошо, не войдет никто. Спускается, перепрыгивая через ступеньку, подсвечивая фонариком на «Сименсе». До первого этажа, до квартиры с дверью, обитой дерматином, стоит минут десять, дышит, как загнанное животное, лбом в ледяную дверцу щитка упирается, бугор твердый ладонью мнет — блять, спадай давай, стояк ебучий, не время сейчас, вообще не о том надо думать. На ум приходят тела вращения, дано, Дана, объем двух шаров, нет, не то, не туда вообще… Твою мать, знаю, куда, но туда пока не войти.

Успокойся, успокойся, успокойся.

Когда дыхание становится ровнее, в штанах — свободнее, Даня сдавит кнопку звонка с силой. Сотовый снова разрывается вибрацией, жужжит в руке, как пойманная оса, Даня жмет сброс. Пошла нахер, Настя, не до твоих восемнадцати, не до твоего жалкого шантажа. Дверь распахивается, в нос ударяет аммиачный запах кошачьей мочи, на пороге появляется тетя Нина. Щурится спросонья, поправляет цветастый хлопковый халат, лицо помятое, отечное. В коридоре свет горит, и Даня видит обои под кирпичную кладку с плющом.

— Данька? Ты че?

— Да вот теть Нин, — показывает на рассеченный подбородок, вздыхает горько, — не в духе сегодня, поссорился что ль с кем. Вроде бросила баба какая-то… — машет рукой неопределенно, лезет в карман и достает три сотни, лежащие в кармане на всякий случай, — вы, теть Нин, извините, что поздно. Если не принесу, он меня убьет. Продайте мне две бутылочки? Тут вот вроде как должно хватить, может, уснет хоть…

Подает сотенки, облизывает губы — давай, сбегай за отравой.

— Ох, ты сам-то хоть с ним не пей… Не начинай. — Тетя Нина забирает деньги и шаркает внутрь коридора, — щас, щас…

Получив звенящий пакет, Даня улыбается жалостливой, благодарной улыбкой.

— Да что вы, теть Нин. Я ни капли. Спасибо. Вы меня спасли.

Вы даже не представляете, как вы нас всех спасли.

Свет горит на кухне, Даня прикрывает дверь и запирается на два замка. Больше из этой квартиры не выйдет никто. Снимает тяжелые зимние кроссовки, наступая на пятку, бутылки звенят громко, оглушительно почти. Даня осматривается. Стыдная, пустая бедность. Линолеум в ромбик, истертый ногами до бледных полос; бумажные обои с розочками опрятные, но уже тусклые, бесцветные почти, бледненькие; там, где когда-то висели зеркала и полки, торчат ржавые гвозди. Все выпотрошено и продано. Мерзость. Разве это жизнь? Даже не существование.

Проходит в кухню: Андрей сидит за столом и ковыряет бледной алюминиевой вилкой жареную картошку, в которую вбил яйца. Желтоватые дольки с коричневой коркой порезаны неровными прямоугольниками и щедро заправлены «Провансалем» из синей пластиковой баночки, в желтке плавает кусочек белого хлеба. Руки, как всегда, трясутся, и вилка дрожит: Даня прекрасно знает — это абстинуха, сейчас, наверное, у Андрея давление шкалит. Отчим ест с чувством, кряхтит на особо нажористом куске, в уголках рта и на бороде остаются крошки. Пакет звякает, и Андрей поднимает глаза, вытирает сопливый от жара нос большим пальцем. Глаза блестят, он сглатывает.

Стопки в доме всегда есть — Андрей все готов вытащить, даже холодильник, но стопка стоит себе в шкафу, как грааль. Иногда, когда отключают свет, Даня ставит в нее толстую желтую свечу, а больше, в целом, такая посуда дома не нужна. Раньше, когда Анюта еще была жива, Андрей выпивал вместе с ней, вот тогда стопки доставали часто, даже целый стол порой накрывали: соленые огурцы и помидоры плавали в рассоле, в хрустале, еще не проданном, краснела хреновина, в стопке потела водка. Даня только гадал, откуда брались банки с соленьями, ведь дачу толкнули сразу после смерти бабушки. Может, приносили собутыльники, может, давали соседи, черт его знает.

Даня ставит стопки на изрезанную ножом клеенку — надо бы заменить, разливает спиртное. Пахнет так же, как тогда, когда Анюта была жива. Резкий, неприятный запах синяков на теле, заплетающегося языка, обрыгавшейся матери, распластавшейся в коридоре в собственном ссанье. Андрей тут же тянется своим трясущимся крючком, хватает стопку и опрокидывает в рот, не поморщившись. Даня молча подливает, и Андрей снова пьет.

— Че это за аттракцион щедрости? — опрокидывает опять стопку, кряхтит от удовольствия, занюхивает куском хлеба. — Родного отчима пожалел, что ль?

— Да так. — Дана садится напротив, двигает бутылку ближе к Андрею. — Ты пей, не стесняйся.

— Да с хуяли бы я застеснялся, — еще одна стопка улетает в прожорливое нутро. — Да-а-а, житуха!

Водки осталось меньше половины, Андрей глядит уже слегка окосевшим глазом.

— А ты че побитый весь? Подрался с кем, что ль?

— На льду упал. — Даня пожимает плечами. — Скользко, пиздец.

— Ясно, ясно, — бормочет Андрей, набивает рот картошкой, но Даня, взявшись за деревянную разделочную доску, которую отчим использовал для подставки, тянет сковороду к себе.

— Ты пей, не отвлекайся. Веревку-то купил?

Андрей выпрямляется, перестает жевать и тяжело, с трудом проглатывает ком еды, горло движется медленно.

— Там… В ванной… Данька, я, наверное, седня все… Не пью, что ль? Итак не помер чуть…

Даня поднимается решительно, закрывает свет широкой спиной, на кухне сразу становится тесно. Хватает со стола нераспечатанную еще бутыль, открывает движением руки, в мутном, пропитом взгляде Андрея мелькает ужас, он вжимает голову в плечи, прилипает к стене в попытке спрятаться, скрыться, но Даня одной рукой сжимает челюсть отчима, заставляя раскрыть рот, второй — с силой, до скрежета стекла о зубы, проталкивает горлышко, как соску младенцу, — но жестоко и глубоко, до корня языка.

— Пей, сказал.

Андрей давится глотками, водка льется потоком, жжет горло, течет из носа, он хрипит, глаза лезут из орбит, кадык судорожно дергается, скачет вверх-вниз, у уголков рта хлещут слюни и спирт, заливают подбородок, впитываются в засаленный ворот футболки. Отчим вскидывает руки, костлявые пальцы вцепляются в запястья Дани, он пытается выдрать бутылку изо рта.

— Руки! — рычит Даня. — Убрал руки, сука!

Андрей скулит в бутылку, зубы стучат о стекло, он глотает, глотает, глотает, вращает испуганными глазами, и спустя вечность — минуты три, не меньше — бутылка пустеет. Даня резко выдергивает горлышко из глотки отчима, тот содрогается всем телом, издает влажный, рыгающий звук и, громко икнув, обмякает. Из раскрытых и мокрых губ на спортивные треники тянется нить слюны, голова падает на грудь, он бормочет бессвязно что-то. Даня брезгливо морщится, подходит сзади, просовывает руки под мокрые, воняющие потом подмышки и рывком вздергивает тело.

Ноги Андрея волочатся по чистому линолеуму, точно килограммов 70 весит, тараканище. Даня втаскивает тело в темную комнату, бросает на пол, как мешок с мусором. Уходит всего на мгновение — возвращается с табуретом