Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова
Мне хочется спросить «Зачем мне ребёнка отбирать?»
Но я прикусываю язык.
Она пьяна.
Неожиданно. От пары бокалов.
Мозг отказывается верить очевидным вещам.
Воронец, да тут же всё, как на ладони вообще! Не тупи.
И я произношу ЭТО ещё до того как мозг осознаёт:
— Роза — моя дочка?
И если да, Зараза, то тебе пиздец! Поверь мне.
Её ресницы согласно опускаются. Но голова крутится из стороны в сторону, отрицая очевидный факт.
— Лгунья! — чувствую, как во мне снова закручивается вихрь злости, даже, скорее, ярости к ней. — Ты… Да как ты посмела! Ты скрыла от меня ребёнка!
Не знаю, что она там себе придумывает. Но, вероятно, доходит, что я только сейчас узнал правду и то, по её глупой оговорке.
— Нет-нет, — молниеносно врёт, пытаясь заискивающе заглянуть в глаза. — Конечно, она не твоя! Когда мы расстались, я вернулась к отцу в табор. Он выдал меня за цыгана. Я родила Розочку. А потом… Потом муж умер. А я ушла, чтобы жить свободно.
Но она, конечно, врёт.
Потому что из табора никто и никогда бы её не выпустил, если бы она родила от цыгана. Я многое об этом народце узнал. Очень многое. И хоть её отец — не простой цыган, а табор давно не кочует, а живёт оседло в городе, занимая практически целый его квартал, порядки у них до сих пор свои… Я там бывал, когда искал Яську.
— Почему не уехала в Италию к матери? — спрашиваю отвлечённое, чтобы полнее осознать открывшуюся мне картину.
— Мама погибла в автокатастрофе. Её муж с сыном сделали так, что я оказалась вычеркнута из списка наследников. Он — юрист, ему это было просто сделать…
Смотрю в её чёрные лживые глаза.
Прощупывая меня, доверчиво всматривается в моё лицо. Она всегда умела считывать эмоции. Цыгане вообще психологи отменные.
— Ты врешь мне сейчас, — цежу сквозь зубы, ставя сжатые в кулаки ладони в стену по обе стороны от её лица. Только бы сдержаться и не нажестить! Потому что я и так всё время на взводе, а с Яськой раньше было, как на вулкане. И я близок, так близок сейчас к извержению, что просто не засыпать бы всё на хрен пеплом! — Твой отец ни за что не отпустил бы тебя из табора. Есть только один вариант. Ты родила от русского. И тебя оттуда выгнали. Сколько лет ребёнку?
— Не твоё дело! — оскаливается она.
Я прав.
Дергаюсь. Ладони вдруг сами обнимают её голову с обеих сторон.
— Это. Моё. Дело. Она может быть моей. Но если не хочешь, не говори. Я сделаю экспертизу. И всё узнаю сам.
И она вдруг сжимается, скривившись, прижимает согнутую в локте руку к животу. Сгибается пополам. И съезжает вниз по стене на пол. Выглядит так, словно ей больно, словно я её ударил! Но я бы никогда… И раньше если я и срывался, то это всегда выливалось в секс…
Это — тоже запрещённый, блять, приём! Не надо мне давить на жалость!
Но… Она вжимает в губы кулак, чтобы не рыдать — там, за стенкой, бабуля и девочка. Там, наверное, будет всё слышно.
А по щекам катятся слезы.
И меня рвёт на части! С одной стороны от дикого желания наказать. С другой, от жалости и острой необходимости прекратить её страдания.
Но нет, Воронец, ты ж, сука, не тряпка какая-то, в конце-то концов! С хрена ли ты позволяешь себя использовать бабам?
— Дата её рождения?
Присаживаюсь на корточки рядом.
Пальцы тянутся погладить её по щеке. Но я обрываю это инстинктивное движение.
— 25 марта. Две тысячи девятнадцатый…
Ей почти пять лет, получается. Плюс девять месяцев. Ну, плюс-минус…
Смотрю на неё ошарашенно.
Мне кажется, я только сейчас вдруг осознаю наверняка — это моя девочка! И я не могу, хоть убей, понять, как реагировать!
И она вдруг начинает говорить:
— Когда мы поссорились в последний раз, я приехала к отцу. Через пару недель уже поняла, что беременна. Долго скрывала от всех. Но потом тётка Шукар заметила. Отец не хотел выгонять. Он хотел скрыть мой позор и выдать меня за цыгана. Да я не пошла. А когда все узнали, там целое собрание было с голосованием, — невесело усмехается. — И общим числом голосом меня решили выгнать.
— Почему ты не пришла ко мне?
Дура! Какая же ты, Яська, была дура! Я так тебя любил! Я бы был счастлив, если бы пришла…
— А я пришла. Ждала у подъезда пол дня. А ты с бабой приехал. Весь в засосах её.
— Да не было такого!
Я не помню! Что за бред!
Я с Илоной начал встречаться только через год после того, как Зараза ушла. А до этого, когда из рейса приходил, пил с друзьями, кутил так, что вспомнить страшно. Но был ей верен!
— Высокая брюнетка с длинными волосами. В леопардовой шубе. Привезла тебя к дому на машине.
По описанию Илона. Но!
— Говорила тебе, что уложит спать с собой в вашей квартирке, под вашим одеяльцем, — выплёвывает слова, словно они ядовитые, тыкает пальцем мне в грудь. — «Никки», дорогой мой, сю-сю-сю! " Это — Яська, я тебе о ней рассказывал!"
Я не помню.
Да я тогда всем о тебе рассказывал, когда напивался!
Слышно, как там, в прихожей, старушка открывает входную дверь. Множество старческих голосов, весёлый смех, шелест цветочных упаковок…
Короче, гости пришли.
— Так. Вставай давай. Мы на празднике вообще-то.
— Что ты собираешься делать? — испуганно сканирует мои глаза.
Ну, что-что? Я собираюсь предъявлять свои права.
Но сначала нужно разобраться с Илоной. Потому что по описанию, это точно была она…
25 глава
Боже мой, я сама проговорилась! Просто позорно ляпнула глупость! А он и в мыслях не имел отбирать у меня Розочку. Просто потому не имел, что он и подумать не мог, что она — его дочь.
Спиртное несколько смягчает угрызения моей совести.
Но я отлично понимаю, что последствия будут. И серьезные.
— О, Валюша, а кто этот великолепный образец мужчины? И что делает он в пристанище одиноких старых дев? — Серафима Гидеоновна пристально разглядывает Воронца, опустив очки чуть ли не до подбородка.
— Где же вы в этом пристанище сумели разглядеть «старых» дев? — ослепляет ее улыбкой «великолепный образец мужчины». — Тут все молоды и прекрасны.
— О, он еще и склонен к лести, — маленькие глазки Серафимы довольно щурятся, становясь ещё меньше. — Чудесно, чудесно.
— Это
