Развод. Пошел вон! - Елена Владимировна Попова
Значит, я не ошиблась?
Опираясь на трость, мужчина разворачивается, и теперь я на сто процентов уверена в том, что это отец Славы — изменившийся до неузнаваемости: лицо исчерчено продольными морщинами, на глазах — очки, стал худым сутулым и седовласым.
Я стою как каменная статуя.
Сказать, что мне неприятно находиться с ним в одном помещении — ничего не сказать. Этот человек много лет назад относился ко мне — к беременной восемнадцатилетней девчонке, как к надоедливой собачонке. И я до сих пор прекрасно помню все, что тогда испытывала.
— Ольга? — вдруг раздается голос какой-то женщины, стоящей в очереди. — Ольга Смирнова, верно?
Смотрю на нее и не могу понять, кто это.
— Я Вера Соколова! — восклицает она, и до меня наконец-то доходит, что это моя одноклассница. Очень изменилась! Если б не представилась, то я бы ее в жизни не узнала. — Ты почти такая же, какой была в школе, — смеется она. — Какими судьбами здесь?
— На кладбище ездили, — отвечаю я, и замечаю, что Николай Павлович резко застывает на пороге магазина.
Он поворачивает голову к плечу, пристально смотрит на меня, я — на него. Такое чувство, что он не верит, что перед ним именно я.
— Оля?.. — пододвигает очки ближе к глазам и прищуривается. — Оля, это ты?
— Идите, куда шли! — поняв, кто этот старик, бросает тетя.
Но тот и не думает уходить.
Разворачивается и, опираясь на трость, направляется ко мне.
— Оля, — взволнованно смотрит на меня, — наконец-то я тебя встретил. Ты должна пойти со мной, — тянет меня за руку. — Там… там, — тычет на выход дрожащим скрюченным пальцем, — там Риммочка. Она совсем больна. Она уже не ходит, и почти не разговаривает.
Отпускает мою рук, хватается за сердце и морщит лицо словно от дикой боли.
— Пойдем к ней, умоляю. Мы так долго тебя искали. Умоляю, пойдем, — словно из последних сил хрипит он. — Она хочет покаяться перед уходом. Всю жизнь в себе этот грех носит.
— Какой грех? — смотрю на него во все глаза. Люди в магазине замерли, глядя на нас. Здесь воцарилась гробовая тишина.
— Она сама тебе обо всем расскажет. Только пойдем со мной, пожалуйста.
Глава 21. Грех
Ольга
— Зачем ей это нужно? — стоя на улице, и округлившимися глазами глядя на Николая Павловича, возмущается тетя. — Она и так от вас натерпелась в свое время. Нечего ковырять прошлое! У нее своих проблем предостаточно! — Она хватает меня за руку и ведет к машине. — Поехали отсюда! Ничего хорошего он тебе точно не скажет.
Подхожу к машине, открываю дверь, оборачиваюсь и замечаю, что отец Славика резко побледнел. Стоит, пошатываясь, держится за сердце и болезненно поджимает губы.
Кажется, он вот-вот упадет.
— Ему плохо! — Закрываю дверь, подбегаю к мужчине и беру его под руку. — Сейчас вызову скорую, — тараторю я, а он накрывает мою руку своей ладонью и с надеждой смотрит в глаза.
— Очень прошу, — шепчет едва слышно, — пойдем со мной. Ты должна это знать. Должна услышать это именно от Риммы. Позволь ей очистить душу перед уходом.
Мужчина сжимает мою руку и опускает взгляд.
— Она совсем плоха…
«Господи, ну за что мне все это, а? В чем она хочет покаяться? В том, как поступала со мной в прошлом? Как сначала прямым текстом отправляла на аборт, чтобы я не мешала ее сыночку, а затем, когда я потеряла ребенка, не нашла слов поддержки? Я давно уже этим переболела. И не нуждаюсь в ее извинениях. И я не батюшка, чтобы отпускать грехи перед смертью».
Мысленно злюсь, а сама смотрю в глаза Николая Павловича и понимаю, что, если я сейчас не пойду с ним, то он точно (тьфу, тьфу, тьфу) прямо здесь умрет от горя. Уж больно переживает за свою Римму. Хочет, чтобы та с чистой совестью покинула этот мир.
— Оль, поехали, — тихо произносит тетя. — Давай мы его отвезем домой и…
— Теть Люб, — поворачиваюсь к ней, — подождете меня в машине? Я ненадолго.
— Нет уж! — скрещивает на груди руки. — Если собралась идти к ним, то я пойду с тобой! Одну тебя не оставлю.
— Хорошо, — соглашаюсь я.
Ставлю машину на сигнализацию, и мы направляемся к дому Гончаровых.
— Спасибо тебе! — всю дорогу произносит Николай Павлович. — Спасибо, что согласилась. Для тебя это тоже очень важно, поверь. Но ты должна услышать это именно от Риммы.
Входим на территорию их дома, и по моей спине тут же бежит волна мелкой дрожи.
Находиться здесь крайне неприятно.
«Не понимаю, зачем я это делаю? Что за неведомая сила мной управляет?»
Иду туда против своей воли, но что-то изнутри мне подсказывает, что я должна это сделать.
В доме все изменилось с тех времен: здесь стоит современная мебель, лестница раньше была деревянная, а теперь кованая, все стены увешаны картинами. Видно, что за домом тщательно ухаживают. Даже кафель, как и раньше, намыт до блеска, несмотря на то, что Римма Альбертовна находится при смерти, если верить словам Николая Павловича.
В коридор выходит какая-то женщина в фартуке, здоровается с нами и забирает у него пакет с продуктами.
— Николай Палыч, ну я бы сама сходила! — возмущается она. — Вас ни на минуту нельзя оставить без присмотра. Врач сказал вам лежать, а вы круглыми сутками на ногах! Еще одного приступа не хватало! — фыркает она и идет в сторону кухни.
— Это наша сиделка, — кивает ей вслед мужчина. — Идемте за мной, идемте, — манит нас рукой, и ведет к комнате, расположенной на первом этаже.
Иду за ним, вспоминая слова, которые много лет назад меня ранили в самое сердце, и внутри вся скукоживаюсь.
«Если Вячеслав из-за тебя откажется от учебы в Англии, то твой отец вылетит с завода как пробка, и лишится жилья, — хладнокровно произнесла Римма Альбертовна. — Подумай, что для тебя важнее: ребенок, от которого еще не поздно избавиться, или отец, который останется без работы, без крыши над головой, и вскоре сопьется. У него это хорошо получается. В поселке больше работы нет, а значит, и вариантов заработать денег у него не будет».
«Я хочу, чтобы мой сын поехал учиться в Англию, но я слишком хорошо его знаю, и прекрасно понимаю, что он не бросит тебя беременную, поэтому мне приходится пойти на крайние меры. Ты должна сделать так, чтобы он уехал!»
Набираю полную грудь воздуха, и следом за Николаем Павловичем вхожу в комнату.
— Оль, — шепчет тетя, берет меня
