Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка - Альма Смит
И тут, наконец, волна накрыла. Не слезы. Слезы придут позже. Сейчас это было физическое ощущение падения в ледяную черную пропасть. Колени подкосились. Она схватилась за край раковины, чтобы не рухнуть на кафель, и простояла так, может, минуту, может, десять, глядя в черную дыру слива и слушая, как в гостиной зазвонил его телефон. Он ответил коротко, без эмоций: «Да, я скоро».
«Скоро». К ней? К той, другой, которая пахла ветром и апельсинами?
Зоя выпрямилась. Медленно, с нечеловеческим усилием. Выключила свет на кухне и в темноте пошла в спальню. Не их общую спальню, а ту, где в последнее время спала Анна Викторовна, пока ей не стало совсем плохо и ее не забрала «скорая», откуда она уже не вернулась. Комнату, которая все еще хранила слабый запах лекарств и печали.
Она села на жесткую, несмякующуюся кровать и уставилась в темноту.
За стеной хлопнула входная дверь. Он ушел. Без прощания, без последнего взгляда.
Тишина снова заполнила квартиру. Но теперь это была другая тишина. Не предгрозовая, а послевзрывная. Тишина выжженной земли, на которой только что закончилась война, а ты проиграл, даже не успев понять, что она началась.
Глава первая жизни Зои кончилась. Ровно в сорок лет.
Глава 2
Солнце било в глаза. Жестокое, безучастное, сентябрьское. Оно просачивалось сквозь щель между неплотно сдвинутыми шторами в гостевой комнате и легло горящим прямоугольником прямо на лицо. Зоя зажмурилась, пытаясь отодвинуться в тень, и поняла, что лежит, не раздеваясь, поверх одеяла. В кардигане, в джинсах. На правом боку затекла рука.
Она открыла глаза. Потолок. Белый, с мелкой паутинкой трещин у люстры, которую она давно собиралась протереть. Медленно, позвонок за позвонком, она приподнялась и села. Тело ныло, будто после долгой и изнурительной работы. В голове — вата, тяжелая и тупая. Мыслей не было. Было только одно ощущение: неправильности. Глубинной, фундаментальной неправильности мира. Как если бы гравитация внезапно исчезла и все предметы начали медленно уплывать в угол комнаты.
Она сидела так минуту, пять, десять. Слушала тишину. Она была теперь иной — просторной, эхом отдающей в пустоте. Не было слышно привычных утренних звуков: шипения кофеварки в кухне, скрипа дверцы шкафа, голоса Марата, диктующего что-то в телефон, пока он брился. Была только тишина большого, трехкомнатного, внезапно опустевшего пространства.
Встала. Наступила на тапочки, стоявшие аккуратно у кровати. Прошла в коридор. Их спальня. Дверь была приоткрыта. Зоя остановилась на пороге. Кровать заправлена с воинственной аккуратностью, подушки взбиты, плед сложен у изножья. Ничего его. Ни запонок на тумбочке, ни брошенного галстука на спинке кресла. Как в стерильном номере дорогого отеля после отъезда постояльца. Он, должно быть, заходил сюда, пока она проваливалась в тяжелое, беспросветное забытье вчерашней ночью. Забрал оставшиеся вещи. Быстро, чисто, по-деловому.
На кухне царил тот же неестественный порядок. Чистая раковина. Протертая столешница. Чашка, которую он мог бы использовать, стояла перевернутой на сушилке. Ее вчерашняя чашка с недопитым холодным чаем все еще стояла на столе, как улика. Она взяла ее, вылила темную жидкость в раковину, сполоснула. Механические, выученные за двадцать лет движения. Поставила на сушилку рядом с его. Две чашки. Рядом, но не вместе. Как они теперь.
Живот свело от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Она вскипятила воду, заварила пакетик ромашкового чая — успокаивающего. Выпила стоя у окна, глядя на серый двор-колодец, где няни уже гуляли с малышами. Мир жил своей жизнью. Обычной, будничной. И это было самым невыносимым.
Телефон. Он лежал в сумочке в прихожей. Отключенный. Она нашла его, включила. Экран ожил, замигал, захлебнулся сообщениями и уведомлениями. Пропущенные вызовы. В основном с одного номера. АННА ВИКТОРОВНА. Свекровь. Вернее, уже бывшая свекровь. Семь пропущенных за вчерашний вечер и одну — сегодня утром, час назад.
Сердце, казалось бы, мертвое, екнуло. Не к Марату. К ней. К этой хрупкой, больной, мудрой старухе, которая была ей за двадцать лет ближе и роднее, чем собственная мать, давно живущая в другом городе с новым мужем. Анна Викторовна, которая всегда смотрела на нее поверх головы сына и видела именно Зою. Не «жену Марата», а Зою.
Зоя почти почувствовала запах в больничной палате: антисептик, тушеная капуста из пищеблока, сладковатый запах лекарств и печали. Анна Викторовна доживала свои дни в хорошем частном пансионате, куда ее определил Марат после последнего инсульта. Удобно, дорого, стерильно. Он исправно платил. Зоя исправно навещала. Каждый день. Это был ее крест, ее долг, ее… что? Смысл? Привычка? Любовь?
Она перезвонила. Трубку взяли сразу, на первом гудке.
— Зоенька? — голос был слабым, дребезжащим, но в нем слышались и беспокойство, и облегчение. — Ты где? Я вчера звонила, звонила… Марат не брал. Говорил, ты занята. А у тебя отключено. Я испугалась.
— Я… дома, — голос у Зои скрипел, как несмазанная дверь. Она прокашлялась. — Простите, я телефон… разрядила.
Ложь далась удивительно легко. Старая, семейная привычка — прикрывать, сглаживать, делать вид, что все в порядке.
— Со мной все хорошо, — добавила она, хотя это было самое далекое от правды утверждение за последние сутки.
— Хорошо, хорошо… — Анна Викторовна помолчала. В трубке было слышно ее неровное, свистящее дыхание. — Он тут был. Вчера вечером. На минутку.
Зоя стиснула телефон.
— И?
— И ничего. Принес очередной набор витаминов, которые я не могу глотать. Посмотрел на меня как на мебель. Спросил, не нужно ли чего. Я сказала — нужно, чтобы Зоя приехала. Он что-то промычал и ушел. Зоенька… что-то случилось? Между вами?
Прямой вопрос повис в воздухе. Зоя закрыла глаза. Она могла соврать. Сказать «все нормально», «просто поссорились». Но язык не повернулся. Не перед этой женщиной.
— Он ушел, — тихо сказала Зоя. Три слова. И за ними — обвал двадцати лет. — Насовсем. У него… есть другая.
Из трубки донесся долгий, тяжелый выдох. Не удивление. Скорее, горькое подтверждение чего-то давно подозреваемого.
— Дурак. Слепой, черствый дурак, — прошептала Анна Викторовна с такой силой, что голос на миг окреп. — Прости его, Зоя. Не ради него. Ради себя. Не носи это в себе.
— Я не знаю, смогу ли, — честно призналась Зоя. В горле встал ком.
— Приезжай, — просто сказала старуха. — Пожалуйста. Мне сегодня… нехорошо что-то. И одиноко.
«Одиноко». Это слово прозвучало как эхо ее собственного состояния.
— Я приеду, — немедленно ответила Зоя. Потому что больше ей
