Измена. Предатель, это (не)твои дети! - Анна Раф

Ну просто прелесть. Только спят и кушают, а уже совсем скоро начнут ползать, а там и до первого слова и шажочка совсем недалеко.

Пусть без мужа, пусть мне в одиночку будет непросто, но я сумею поднять и воспитать своих детей.

Уже сейчас смотрю и представляю, как бы будем гулять с ними по улице, как будем рисовать и книжки читать.

Всю свою жизнь я мечтала о большой семье. О детских голосах в доме. Бог услышал меня и подарил мне двух самых замечательных малюток на всём белом свете. Самых-самых лучших.

Нужно целую детишек в крохотные лобики.

Взгляд невольно скользит по окнам, выходящим на палисадник.

Вижу, что фургон безопасников Виктора уехал, а вот его внедорожник как стоял у наших ворот, так и стоит.

И по отсутствию трёхэтажного мата, доносящегося со стороны погреба, можно сделать нехитрый вывод, что Женю наконец выпустили из заточения и куда-то увезли.

Что с ним будет, не знаю и, честно сказать, знать не хочу. До этого человека мне совершенно нет дела. Но точно могу сказать лишь одно. Моё похищение ему точно не сойдёт с рук. Более чем уверена, что Виктор Попов так просто не отцепится от него, выпьет все соки и отправит за решётку. В данной ситуации я могу сказать: поделом.

Едва различимо скрипнув несмазанной петлёй, закрываю за собой дверь.

Чувствую, как каждый шаг эхом отдаётся в голове. Мысли, сбившись в плотный комок, не дают покоя.

Почему он не уехал? Почему остался? Что Виктору нужно от меня? Что он хочет от меня и моих детей?

Прохожу на кухню, откуда так вкусно потягивает запахом свежеиспечённых блинов.

— Лизка, доброе утро. Как ты? — спрашивает баба Зина, только-только завидев меня в дверном проёме.

— Всё хорошо. Спасибо… Перенервничала, наверное, — робко отвечаю я.

Ну конечно, как тут не перенервничать, если герой всех твоих ночных кошмаров по второму разу заявляется в твою жизнь.

— Садись за стол, блинами тебя накормлю, — указывает на стол и подбрасывает в воздух очередной блинчик.

— Спасибо, — невольно прикусываю губу и сажусь на указанное место.

— А вот и блинчики, — ставит передо мной тарелку с небольшой стопкой блинов, а тарелочку со стопочкой гораздо-гораздо повыше, наоборот, отставляет в сторону, подальше от меня. — С вареньем или со сметаной?

— Вареньем…

— Минуточку, родная, — заглядывает в холодильник и достаёт наполовину пустую банку малинового варенья. — Так, внучка, варенье у нас кончилось. Придётся со сметаной.

— Кончилось? — вытягиваю бровь в вопросительном жесте и смотрю на наполовину пустую литровую банку.

— Ну конечно кончилось, родная. Витя за раз полбанки осилил, это ему на ужин, — улыбается хитрой улыбкой и убирает варенье обратно в холодильник. — И те блины, — указывает на стопочку побольше, — тоже для него. У твоего Витьки аппетит как у коня, и как ты его только подкармливать умудрялась?

— Весь день стояла у плиты… Всю душу и любовь вкладывала в готовку, — на выдохе произношу я и сглатываю подступившую к горлу горечь.

Невольно вспоминаю, как в тот самый роковой для наших отношений день наготовила целую кучу всяких вкусностей. Вспоминаю, как он ни разу не притронулся к еде и как закричал во всё горло: «Аборт!»

Баба Зима ставит на стол сметану и садится рядом со мной.

— Хороший он у тебя мужик, работящий. Как Серёжа мой… Ну просто копия. Когда выходил из сеней, запнулся об вылезший гвоздь, ботинки дорогие разорвал. Другой бы на его месте выругался трёхэтажным матом да пошёл бы дальше своей дорогой. А твой Виктор, напротив, с невозмутимым лицом смерил фронт работ и тут же приступил ремонтировать. Позвонил куда-то, и через десять минут во дворе уже доски разгружали, — восторженно размахивает руками. — В общем, у нас, внучка, в сенях теперь новый пол. Твой Витька своими золотыми руками сделал.

Всегда он такой был… Если что-то где-то сломалось, тут же бежит ремонтировать.

— Мастер на все руки он у тебя, — бабушка продолжает нахваливать предателя.

На все, да не на все… Уничтоженное, разбитое на тысячи крохотных осколков сердце не в силах собрать ни один мастер.

За душой подло поскрипывает. Честно сказать, мне с головой хватило встреч с бывшим… Ну когда же боги сжалятся надо мной и этот подлый человек оставит меня в покое? Он уже успел сделать мне больно, нанёс такие раны, которые, увы, не затянутся уже никогда… Предатель!

— Ты ешь, ешь. А то села и сидишь. Ни к чему не притрагиваешься, — баба Зина вкладывает в мои руки блин. — А вот эти блинчики Виктору отнесёшь, — указывает на большую тарелку. — Если столько работать и не подкрепиться, можно свалиться с ног. А мне этого совсем не хочется, столько всего ещё по дому сделать надо. И забор поправить, и крышу подлатать. В общем, твой Витька для нас сейчас важная рабочая единица, и питаться он должен хорошо.

— Я его в работники не нанимала, — кладу блин обратно в общую тарелку. — Ваш разнорабочий, вы его и подкармливайте.

— Нет, внучка, так не пойдёт. Только одному мужчине я обеды носила, Серёжке своему. Если твоему Витьке таскать буду, значит, предам своего Серёженьку. Прости, Лизка, но это твоё бремя, и тащить ты его должна сама! — твёрдо заканчивает бабушка, пододвигает стопку бликов ко мне и едва ли не кулаком бьёт по столу.

— Пусть помирает с голода. Или доставку заказывает, — в категорическом жесте скрещиваю руки на груди.

— Эх, внучка, — осуждающе качает головой из стороны в сторону. — Я думала, ты послушаешь умудрённую жизненным опытом бабку, ан нет, ты опять за своё. Не такой твой Витька мерзавец, как ты думаешь. Чужие грехи ты на него вешаешь.

— Это с его слов, верно? Он вам и не такое скажет, только бы вас на свою сторону переманить.

— Я бабушка старая. Давно уже землю бренную топчу. И, к счастью, жизненного опыта мне хватает, чтобы с точностью сказать, кто мерзавец, а кто нет… Не губи свою жизнь и жизнь своего Витьки. Не следуй моей вытоптанной тропинке, у тебя с твоим мужем другая дорога, своя, — одинокая слеза скатывается с её морщинистого лица и со звуком разбивается об стол. По своей женской глупости я своими руками уничтожила свою любовь. Не повторяй моих ошибок, внучка. Больше всего в жизни я боюсь не смерти, а того, что ты, как и я когда-то, останешься с детьми в этом доме совсем одна.

Комок слёз предательски встаёт в горле. На душе становится так грустно и тоскливо, что хочется выть…

Но на фоне всего этого безумия в сознании пробегает