Щенок - Крис Ножи
Пиздец. Просто пиздец.
Только обрадовался, что Дана здесь, в городе, что спали рядом, что вечером увидятся — как Настя начинает требовать его к себе. Маленькая сучка, он зажмет между пальцев и раздавит, как букашку, но ничего, он продаст квартиру, схватит в зубы Дану и сбежит нахер из этого гнилого города, никогда не вспомнит ни улиц, ни серости, и будет постель, нега, и будет дом.
Хлопает подъездная дверь — доводчик не работает? — Даня поднимается на свой этаж, широко перешагивая через ступеньки. Ключ скребет в замке, дома тихо, несмотря на сквозняк, пахнет перегаром — Андрей храпит в коридоре, раскинув руки. Рот открыт — темный провал в зарослях щетины, из уголка на линолеум натекла вязкая лужица слюны.
Мешок с костями и дерьмом.
Живой труп.
Даня разувается, морщится, переступает через ноги отчима, стараясь не задеть, чтобы не испачкать носки. В толчке горит свет, веник упал под унитаз — вот сто процентов Андрей забыл выключить, когда отливал, еще и поронял все, насекомое. Даня проходит за одеждой. Веревка над чугунной ванной, пожелтевшей от времени, провисла почти до самой головы, истерлась местами до нити. Даня стаскивает футболку, и веревка скрипит, натягиваясь, дрожит струной, норовя лопнуть. Витая, когда-то белая и крепкая. Андрей килограммов семьдесят весит, жилистый и костлявый, как палочник, Даня тянет вновь провисшую середину. Вот так накинуть, пока спит, затянуть резким рывком, упереться коленом в позвоночник — шея хрустнет, как сухая ветка. Выходит из ванной в комнату, возвращается с отцовским — а может, и не отцовским, черт его знает, — ножом, полосует лезвием по веревке, и та облетает тут же мертвыми слепыми змеями. Даня поднимает их, возвращает нож под подушку, выходит в коридор.
Андрей всхрапывает и причмокивает, Даня пинает под ребра — не сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы сознание вернулось в тело и пропитой мозг. Отчим мычит, дергается, шарит рукой по полу, мутные, налитые кровью глаза фокусируются на парне.
— А? Че?
Даня садится на корточки рядом, хватает за ворот засаленной мастерки — и вся злость на Настю обрушивается на Андрея, Даня рывком сажает мужичка, с силой припечатывая лопатками в стену, бросает веревки на колени.
— Веревку вот порвал, — цедит Даня, глядя в эти пустые, рыбьи глаза. — За новой сгоняй.
Следом на ноги отчиму летит полтинник, бумажка планирует на грязную, обоссанную штанину. Даня не отводит взгляда от лица Андрея, и тот тут же сгребает купюру своими крючковатыми лапами, лепечет пьяно.
— Данька, ты че, совсем, что ли? Какая веревка? Зачем?
— Вешать тебя на ней буду.
Андрей тут же напрягается весь так, что аж икает от испуга.
— Да расслабься ты. — Даня хлопает отчима по плечу. — Белье сушить негде. Че, сходишь? А я на работу погнал.
Андрей часто-часто кивает, кое-как переваливается на четвереньки, пытаясь встать. Даня поднимается, смотрит на отчима сверху вниз, кривит губы в ухмылке. Ползи, таракан.
Из открытой форточки на кухне слышно, как во дворе сигналит машина — два коротких гудка. Даня натягивает куртку, сует руку в карман: «Сименс», ключи, три сотни на всякий случай. Поправляет шарф Даны у горла, делает глубокий вдох.
Сладкая моя.
У подъезда стоит синий почтовый УАЗик — «буханка» со ржавыми крыльями и рыжими пятнами у ручек, из трубы валит белый дым. За рулем сидит Женек — мужик лет пятидесяти, в засаленной куртке цвета хаки, с небритым мясистым лицом и красным носом. Он курит «Приму», пепел стряхивает прямо на панель, где уже лежит целая серая горка вперемежку с шелухой от семечек.
— Запрыгивай давай, — бросает Женек, не вынимая папироски изо рта, — опаздываем уже.
Даня забирается в салон, захлопывает дверь — ручка болтается, держится на честном слове. В нос бьет запах соляры и папирос, такая ощутимая табачная вонь. Женек трогается с места, Даня откидывается на жесткое сиденье. Печка дует еле-еле, и по лобовому стеклу снизу ползет изморозь. Мимо плывут серые хрущевки, серые фигуры людей в пуховиках, серые остановки, серые рекламные щиты. В салоне серый дым ест глаза — Женек затягивается, держа сигарету большим и указательным, огонек обжигает, и он щелкает бычок пальцами в щель в окошке. Включает радио — там что-то про курс доллара и очередное повышение цен на бензин, Женек матерится себе под нос, переключает на «Русское радио» — ведущий объявляет хит-парад, и Митя Фомин обещает, что все будет хорошо.
Да. Дана в городе, и теперь все будет хорошо.
Черт. Утром такое настроение прекрасное держалось, и все сломалось.
Похуй. Может быть, сейчас он увидит Дану в редакции, и настроение вернется.
УАЗ въезжает во двор, где сотрудники частенько жарят шашлыки, останавливается с громким звуком колодок. Даня выпрыгивает и почти бежит внутрь — здоровается нарочито громко, поднимает коробку с газетами, дно провисает, и он подхватывает снизу ладонью, поправляет коленом, прижимая к груди. Шарф Даны чешется у горла, и Даня поправляет свободной рукой, утыкается носом в шерсть на секунду.
Интересно, доставили ли розы? Семь тысяч, блять, семь тысяч — квартиру можно снять, но оно того стоит, если улыбнется, если прижмет к груди букет, если поймет, что кто-то так сильно, крепко, на всю жизнь, до самой смерти…
Еще разнести газетки по району и пенсию по бабушкам — и можно свалить домой, переодеться, и наступит вечер. «До вечера», — сказала она утром, и Даня весь день ждет этого вечера. Становится жарко, хотя в коридоре редакции холодно, батареи как будто еле теплые.
— Даня…
Сердце подпрыгивает к горлу, взрывается мясом, забрызгивая ребра кровью. Дана выходит из кабинета — быстрым шагом, плечом прислоняется к стене, смотрит на него, и Даня замирает с коробкой в руках, как идиот, хотя ждал, сам надеялся, что услышит голос и выйдет.
— Ты как здесь?
— Подработка же, — Даня ставит коробку на другую, картон прогибается под весом, и он коленкой подпирает дно. Мышцы напрягаются, но он почти не чувствует тяжести — адреналин, точно он. — А ты говорила, в вузе работаешь.
— Да я полдня там только, — Дана поправляет волосы, убирает локон за ухо, и Даня следит за движением пальцев — изящных, с аккуратным маникюром. — Ты вечером-то придешь?
Даня открывает рот, чтобы ответить — конечно приду, куда я денусь, я бы и сейчас остался, бросил
