Хирургия чувств - Елена Рус
— Здравствуйте Лана Владимировна! — сказал я тихо и посмотрел на нее.
Без халата, в брючном костюме и аккуратно уложенными волосами, она выглядела сейчас не как врач, а как красивая женщина, за которой наверняка ухаживает много мужчин. И эта мысль мне не нравилась.
— Нам снова нужна ваша помощь!? — продолжил я, чтобы не спалиться за ее разглядыванием.
Она замерла, явно не понимая, что от неё хотят.
— Алексей Фёдорович, вы можете нас оставить наедине? — сказал я Смирницкому, который уже косился на нас.
Тот нехотя мотнул головой и вышел.
— Что случилось? — спросила она настороженно.
Я сделал шаг вперёд и сказал:
— Ребёнок. Шесть лет. У него редкая патология. Ему нужна срочная операция, но никто из моих врачей не решается на нее. Но я… я хочу попробовать. С вами.
Лана подняла свои глаза на меня и в них была смесь растерянности, но в тоже время борьба, как-будто она что-то обдумывала.
— Я редко оперирую детей? — ответила она твердо и отошла от меня.
— У меня не так много опыта в педиатрии. Но… я могу посмотреть историю болезни. Сделать прогноз и если понадобится, ассистировать.
Я смотрел на неё всё это время не отводя взгляда и думал про себя:
"Таких сейчас не делают"!
А потом произнес:
— Спасибо! Не все согласились бы даже на это?
Она подошла к столу, взяла папку с документами. В ней была история болезни мальчика и начала её изучать.
— Вы уже разработали хирургическую стратегию? — спросила она меня, листая страницы.
— Да. Но это… рискованно. Один неверный шаг и мы потеряем ребенка. Я не хочу действовать вслепую, мне нужен кто-то, кто видит не только анатомию, но и… смысл?! — ответил я ей и подошёл.
Она снова подняла на меня глаза, сказав:
— Вы о чём?
— О том, что вы не просто хирург, Лана Владимировна? Вы чувствуете людей! — ответил я.
Молчание повисло между нами и я увидел, как она засмущалась и была сейчас не похожа на строгого врача. Но почувствовав, что я смотрю на нее, ответила:
— Давайте не будем терять время? Мне нужно посмотреть подробнее историю болезни?
Я был рад, что она согласилась и поговорив ещё со Смирницким, мы поехали в мою клинику.
В машине мы ехали поначалу в тишине и никто из нас не решался первым нарушить ее. Но Лана о чём-то думала и повернувшись всё же спросила:
— Скажите… Почему вы ушли? Почему не остались в обычной больнице, как все? Зачем вам понадобилась своя клиника? Это ведь… нелегко.
Её вопрос застиг меня врасплох, это было личное и я от болезненных воспоминаний, инстинктивно сжал пальцами руль. Но потом понял, что с ней я хочу этим поделиться и выдохнув медленно, начал свой рассказ.
Я рассказывал и с каждым словом воспоминания снова меня накрывали.
А она весь рассказ слушала меня внимательно и мою боль я видел на её лице, как будто она проживала тоже это со мной.
— Мне очень жаль Ярослав, что вам это все пришлось пережить!
Я мотнул головой и продолжил:
— Это боль не прошла, она притупилась! И поэтому, когда я увидел историю болезни этого мальчика… я понял, это мой шанс. Не только спасти ребёнка, но и доказать себе, что я не напрасно строил это всё?! А когда вы согласились… вы не представляете, что это для меня значит?!
Она посмотрела на меня, не отводя взгляда и ответила:
— Вы не один! И вы уже спасли, не только свою сестру, вы спасаете её каждый день. В каждом человеке, которого берёте на операцию, в каждом взгляде, в котором видите не болезнь, а человека?!
Я кивнул, улыбнувшись ей и впервые от её слов мне стало легче. И я понял, что моё знакомство с этой женщиной многое во мне поменяло.
Глава 11 Лана
Приехав в клинику, мы с Ярославом Александровичем прошли в конференц-зал, светлый, просторный, с большим экраном и столом из тёмного дерева.
Ярослав включил проектор. На экране появился МРТ-срез головного мозга мальчика, запутанная сеть сосудов, как паутина, опутавшая ствол. Редкая венозная мальформация. Такое редко встречается у детей и почти никогда без последствий.
— Вот здесь! — он провёл пальцем по экрану.
— Критическая зона. Если сдвинем хотя бы на миллиметр влево, риск паралича. Вправо заденем языковой центр и он может перестать говорить. А если заденем ствол… — он не договорил и просто опустил руку.
Я подошла к нему ближе. Взяла указку, перерисовала траекторию в блокноте.
— А если зайти не спереди, а под углом? — тихо сказала я.
— Через латеральный доступ, но с фиксацией ретрактора на минимальном давлении. Тогда мы сохраним визуальный контроль и снизим риск компрессии.
Он посмотрел на меня и его глаза вспыхнули.
— Вы правы… — прошептал он.
— Такой доступ почти не используют, это слишком долго и слишком рискованно?! Но… если делать с контролем нейромониторинга в реальном времени… если вы будете держать поле… я смогу войти чисто?!
Я кивнула. И вдруг почувствовала, как его взгляд скользнул по моему профилю. Не по снимкам, не по экрану, по мне. Я замерла. Сердце дрогнуло, как будто кто-то коснулся его пальцем.
— Вы всегда так сосредоточены? — спросил он тихо.
— Когда думайте?
— А вы? — сказала я не отводя глаз от экрана.
— Всегда так смотрите не на снимки, а на женщину, которая их изучает?
Он не смутился. Только шагнул ближе.
— Только на ту, которая видит то, что другие боятся увидеть?!
Я медленно закрыла блокнот и обернулась. Мы стояли в полуметре друг от друга. Воздух между нами стал плотным, как операционное поле перед первым разрезом.
— Вы знаете, Ярослав Александрович! — прошептала я.
— Можно просто Ярослав! — ответил он мне также тихо.
Я мотнула головой и продолжила.
— В нейрохирургии самое важное, не торопиться!
Он не ответил словами, а только подошел ближе, коснулся кончиками пальцев моей руки, там, где вена на запястье билась быстрее обычного. Его прикосновение было точным, как инструмент, и в то же время таким тёплым, человечным.
— Я никогда не делал этого без плана! — сказал он низко, почти на ухо.
— Ни одного разреза. Ни одного шага. А сейчас… хочу пойти на риск с вами!?
Я подняла глаза. В них, наверное, отражался тот же огонь, что и в его взгляде, не спешка, не вспышка, а медленное, глубокое горение.
— Тогда давайте не будем отвлекаться и продолжим?! — улыбнулась я ему.
Он шагнул ближе. Я не отступила.
И в этот момент за дверью раздался
