Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес
Моя шутка вызывает у него улыбку. Разговор об Эддисон был неловким, но теперь, когда все прояснилось, та обида, которую я, возможно неосознанно, годами питал к нему, начинает исчезать. Я чувствую себя намного лучше.
– В ту ночь перед пабом Мэйв высказала мне все. Она была довольно… прямолинейна со мной. Мне это было нужно, понимаешь? Чтобы кто-то четко объяснил все, – признается он. – А потом я оказался за стойкой и стал потягивать фруктовые соки с этим демоном, ее подругой, только потому, что они обе хотели убедиться, что я снова не слечу с катушек из-за алкоголя, и это заставило меня задуматься. Когда с Райли случилось это, я не…
– Я знаю, – перебиваю его. От одного только упоминания этого имени мое сердце подскакивает. Мы едва говорили о нем за последние семь месяцев.
– Я не знал, как справиться с ситуацией. Все казалось… слишком болезненным. Я искал способ сбежать. Даже сейчас мне трудно думать о нем. – Он поворачивает голову ко мне. – У тебя тоже так?
– Да. – Во рту пересохло. – Постоянно.
– Через две недели его день рождения.
– Будет странно провести его без него.
– Не понимаю, как ты выдерживаешь встречи с Маркусом и остальными, – бормочет он, качая головой. – Это восхищает. Я бы не смог. Теперь все кажется таким…
– Другим, – заканчиваю я за него.
– Как будто это больше не мое место.
– Да, так и есть.
Эта тяжелая ноша, что мучила меня семь месяцев, вдруг становится немного легче. Я нахожу утешение в этом взаимопонимании, в осознании того, что я не единственный, с кем это происходит, что Лука думает так же, что с тех пор, как не стало Райли, он тоже чувствует себя не на своем месте. Почему мы не решались поговорить об этом раньше? Почему пытались справиться поодиночке с тем, с чем должны были бороться вместе?
Я смотрю вперед. Вода спокойная. Похоже, сегодня мы ничего не поймаем. И все же я рад, что поехал. Мне все равно, что солнце печет в спину и становится жарко. Впервые за несколько месяцев у меня серьезный разговор с братом. Грустно, что для этого нам пришлось забраться в лодку и ждать, пока скука проберет до костей.
Нам нужно больше разговаривать.
– Я всегда хотел позвать его с нами на рыбалку, – признаюсь я, раз уж, похоже, сегодняшнее утро посвящено признаниям, тому, чтобы произнести вслух все то, что мы никогда никому не говорили.
– Райли?
– С папой и с тобой. Я думал, нам будет гораздо веселее вчетвером.
Лука кривит рот в полуулыбке:
– Он бы и пятнадцати минут не высидел.
– Конечно нет.
– У него не хватало терпения на такие вещи.
– Смотрите, кто заговорил.
– И то верно. Помнишь, как папа впервые взял нас с собой? Мне было так сложно ждать, пока клюнет, что я все время порывался прыгнуть в воду и достать рыбу руками.
На самом деле именно над этим я больше всего работал с психотерапевтом, когда начал ходить на терапию. Пока я переживал боль утраты, мне пришлось также бороться с чувством вины. А вина преследует, душит, лишает сна и желания есть, смеяться и жить. Анна дала мне инструменты, чтобы справляться с этой эмоцией. Объяснила понятия, которые я не знал. Помогла разобраться. Это облегчило процесс. Но процесс остается процессом. И мне еще предстоит долгий путь.
Иногда вина возвращается – как старая рана, которая, казалось, уже зажила, но вдруг снова начинает кровоточить. И именно тогда, в такие моменты, когда разум уязвим и ты перестаешь контролировать мысли, меня одолевают те же сомнения, что и брата.
Что, если бы я был внимательнее?
Что, если бы заметил признаки?
А если бы я знал тогда все то, что знаю сейчас? Мог бы я ему помочь?
Был бы Райли все еще здесь?
– Я не вынесу его дня рождения без него. – Слова Луки разрывают меня на части, потому что именно это и произойдет. Наступит день рождения Райли, потом наш, затем праздники, как Рождество или Новый год, а его не будет с нами. И так теперь из года в год.
– Я тоже.
– Это отстой.
– Да, отстой.
Я чувствую у себя в горле болезненный ком, который не дает дышать. С трудом проглатываю его. Рядом со мной Лука откашливается. Он смотрит назад, на дом. В чем-то мы с ним похожи: нам обоим хорошо удается в одно мгновение отбросить свои эмоции и притвориться, что их не существует.
И неважно, что это разрушает нас изнутри.
– Мэйв знает? – спрашивает он, и я качаю головой. – Тебе стоит рассказать ей. Это пойдет на пользу. – Он снова ложится в лодке, словно этот разговор не разбил ему сердце, как мне. – Райли бы она понравилась. Он бы дразнил тебя из-за нее, прямо как теперь буду я. Очевидно же, что ты по уши влюблен.
Как бы он ни пытался разрядить обстановку, ничто не облегчает острую боль между ребрами. Он прав. Я должен был рассказать Мэйв. Не понимаю, почему до сих пор этого не сделал. Может, просто еще не представилось случая. Или, возможно, я так боюсь открыться и сломаться, что прячусь за молчанием.
– Закрой рот, – прошу я, закатывая глаза.
Лука бросает на меня насмешливый взгляд. Я вижу, как сильно он старается спасти разговор.
– Мне кажется или она в последнее время не ночует в своей комнате?
– Тебе точно кажется. – Однако моя улыбка, теперь уже искренняя, говорит об обратном.
– Ты только взгляни на себя. Настоящий бунтарь.
– Ты заноза в заднице, знаешь об этом?
– Уверен, она пробирается в твою комнату тайком от мамы с папой.
– Они ничего не знают. Мэйв хочет, чтобы мы не торопились, – объясняю я.
– Из-за бывшего?
– Не совсем. – Я решаю не вдаваться в подробности: думаю, это касается только нас двоих.
– В любом случае у вас все будет хорошо, пока вы оба согласны. Главное, что теперь все официально, да? Она твоя девушка.
– Да. – Я хмурюсь. – Ну, наверное.
Лука поднимает брови:
– Наверное?
– Мы конкретно об этом не говорили. – Эти дни с ней были просто потрясающими: мы спим вместе, целуемся, когда хотим, постоянно флиртуем и правда, на днях, когда Лука назвал Мэйв моей девушкой, она не стала возражать, но у нас не было разговора, где мы бы… ну, подтвердили это.
Я уважаю ее желание не торопиться. Проблема в том, что я не совсем понимаю, какие границы нужно соблюдать, чтобы двигаться «не торопясь».
Может быть, эти ярлыки не вписываются в то,
