Чужие дети - Лина Коваль
Поток встречных машин не плотный, но тоже периодически ослепляет.
— Расскажи хоть немного, что за сюрприз? — допытывается Катя.
— Нетерпеливая какая. Ладно. Открой, пожалуйста, бардачок, — отвлекаюсь и не сразу замечаю, что забывчивый водитель начинает обгон.
На такой дороге? Он смертник?
Катя убирает цветы на заднее сиденье, а я плавно выжимаю педаль тормоза, потому что этот придурок нас еще и подрезает. Машину ведет, выбрасывает из колеи, свет фар ослепляет.
— Адам! — вскрикивает Катя испуганно.
— Нормально… — стискиваю руль.
В последний момент замечаю, что на нас несется что-то большое. Расстояние — метров десять, девять, и оно неумолимо сокращается, поэтому решение принимаю молниеносно и резко ухожу влево.
— Адам!.. А-а-а!..
Сначала даже выдыхаю, решив, что пронесло, но нас начинает кружить на скользком асфальте, пока мы не отлетаем к отбойнику от сильного удара в заднее крыло.
Страшный скрежет, срабатывают подушки.
Резкая боль в ноге и груди, в которую впивается ремень безопасности.
— А-а-а!.. Адам!..
Когда все заканчивается, становится тихо.
Секунда, две, три, четыре, а потом тело пронзает судорога — и включаются мозги.
— Ты как, родная? — спрашиваю у Кати.
Она всхлипывает и горько рыдает от испуга, а я быстро ее проверяю, насколько позволяет подушка. Как только убеждаюсь, что с женой все в порядке, — бегу к другой машине. Вернее, к тому, что от нее осталось.
Половину со стороны водителя будто снесло вместе с крышей, а из салона доносятся душераздирающие стоны. Заглядываю внутрь и хватаюсь за голову от резкого металлического запаха.
— Со мной все в порядке, только ноги застряли. Мой муж… — обессиленно стонет женщина и пытается дотянуться. — Помогите ему. Почему он молчит? Почему я его не вижу?
А я даже посмотреть не могу. И как-то объяснить тоже. Есть только одна мысль: водитель точно не жилец. Сразу наглухо.
Людей вокруг становится все больше. Приезжает ДПС, затем полиция, спасатели. Я вызваниваю Генри и прошу забрать Катю: толку от того, что она мерзнет, абсолютно никакого. Она все время плачет и жмется ко мне, бредит, что пронесло.
Могло быть и хуже, конечно, но точно не пронесло.
Я это четко понимаю. Даже в состоянии полнейшего шока.
Перед тем как уехать на обязательное медицинское освидетельствование, еще раз подхожу к женщине, одиноко лежащей на носилках под специальным одеялом.
На вид ей чуть меньше тридцати.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю, замечая кровоподтеки на ее лице, опухшем от слез.
Она начинает странно плакать. Громко. Очень громко. Снова так, что душа в ошметки. Уже точно знаю — эти звуки человеческой боли от потери я запомню навсегда.
— У нас дети дома одни, — сквозь причитания произносит женщина и хватает меня за руку. — Наши мальчики. Пожалуйста, отыщите ключи. Брелок-крест. Деревянный. Они одни ночевать не смогут. Константинова пять, квартира пятьдесят четыре. И… мне холодно. Почему мне так холодно?
— Я понял, все сделаю, — снимаю свое пальто и укрываю ее.
Пока иду к разбитому автомобилю, затыкаю уши, чтобы ничего не слышать, и сам еле сдерживаю слезы. Потому что страшно. Смерть — это страшно.
Руки дрожат, в салоне ничего не видно, но я стараюсь. Ключи нахожу в женской сумке.
Дальше — снова провал.
Больница, такси, обычный двор панельной многоэтажки на окраине Москвы.
Горечь во рту.
Я поднимаюсь по лестнице, чтобы не пропустить нужную квартиру, которая оказывается на третьем этаже. Воспользовавшись ключом, открываю дверь.
Внутри тихо и ощущается стойкий аромат печеных яблок. Корицы. Сердце щедро обдает тревогой, стягивает, потому что здесь пахнет настоящим домом и… семьей настоящей.
Семьей, части которой уже нет, и это навсегда.
— Мама? — слышится в тишине детский голос. — Папа?
Я зажигаю свет и понятия не имею, что делать. Весь мой взрослый опыт общения с детьми — пятимесячная дочь, которую можно вдоволь тискать и щекотать розовые пяточки, вызывая у нее заливистый смех.
— Это не мама, — мягко говорю, с трудом скидывая обувь и снимая пиджак.
— Вы кто? — парнишка лет шести смотрит испуганно. — Грабитель?
— Какой же я грабитель?.. Я открыл дверь ключом, — показываю связку в подтверждение.
За его спиной замечаю еще одного ребенка, поменьше. Оба в трусах. Худющие и, если не считать размеров, абсолютно одинаковые.
Тот, что постарше, делает два шага вперед и рассматривает брелок.
— Это мамины ключи, — подтверждает.
— Ну вот видите? Я… знакомый. Побуду с вами, пока мама не приедет.
— А папа где? — все еще смотрит недоверчиво. Сначала на меня, потом на закрытую дверь.
— Папа… — запрокинув голову, медленно вбираю воздух. Словно в поезд врезаюсь. Стараюсь дышать полной грудью, но легкие не дают. Боль тянущая, тупая. — Давайте спать. И где у вас тут ванная?.. — единственное, что получается придумать.
— Там.
Лучше бы не спрашивал, потому что оттуда сбегаю уже через секунду. Едва завидев мужскую бритву и крышку, снятую с пены для бритья.
Устроившись на ночь в кресле, вытягиваю ноги. Пальцы левой неприятно саднит, носок к ним прилип, скорее всего, из-за запекшейся крови, но свои догадки даже не проверяю, потому что это кажется неважным.
Все сейчас кажется неважным, по сравнению с неотвратимостью случившегося четыре часа назад. Оказывается, только сталкиваясь со смертью лицом к лицу, начинаешь понимать хоть какой-то смысл жизни.
Он в том, чтобы… просто жить, потому что завтра всегда под вопросом.
Усталость берет свое, глаза закрываются сами собой, но, как только это происходит, в памяти снова всплывает момент аварии. Треск металла, Катин визг и глухие хлопки от вылетающих подушек.
Снег, снег, снег…
Кровь на снегу…
Ледяная каша, смешанная с кровью…
Страх и смертельный ужас в глазах этой бедной женщины.
Ее холодная рука, сдавливающая мое запястье.
Окаменевшее тело прошибает озноб, но взять покрывало, небрежно оставленное на диване, не решаюсь. Оно чужое, как и сам этот дом. Мое здесь — только чувство вины. Вины еще неосязаемой, тревожной, новой.
За эту ночь я не меньше тысячи раз прокручиваю в голове момент удара. Мог ли я его избежать? Свернуть вправо? Вряд ли… обочина слишком узкая, фура бы зацепила. Сдать левее, но резче?
К отбойнику?
Сбросить скорость минут за десять?
Посидеть в ресторане подольше?
Кажется, Катя хотела десерт, но я ее поторопил.
Зачем?
И
