Поцелуй обреченной королевы - Алиса Вишня
— Ваше Величество, вы должны выбрать. Или я вас арестую, и вы разделите судьбу короля. Будете висеть на главной площади под хохот и улюлюканье черни, которая будет кидать в вас камни и гнилую брюкву… Или…
Он неспешно достал из ножен на поясе кинжал. Небольшой, изящный, с позолоченной рукоятью, украшенной ее личной эмблемой — плющом, обвивающим меч.
Мегана непроизвольно отшатнулась. Она узнала клинок.
— Ирония судьбы, не правда ли? — мягко произнес он — Кинжал, который вы мне прислали, чтобы я покончил с собой… Теперь я возвращаю подарок.
Сердце колотилось, но разум уже взял верх. Первый шок прошел. И на ее губах расцвела легкая, печальная усмешка.
О, ирония судьбы заключалась не только в ноже! Яд, которым сейчас были пропитаны ее губы, тоже был подарком. Ответным даром принца Клауда на тот самый клинок. Он прислал его в фиале, под видом новых духов.
Ее личный алхимик Корнель нашел противоядие.
Теперь эта отрава являлась ее оружием, и ее спасением. Королева будет казаться мертвой, ее не будут охранять, оставят в покое, и она сбежит. Она выживет. А Клауд… Клауд умрет.
Принц шагнул вплотную. Его запах — холодный металл, кровь и что-то горьковатое, но приятное — обволок Мегану.
Он взял ее за руку.
Его ладонь была огромной, но с мягкой нежной кожей человека, привыкшего не к мечу, а к перу и бумаге.
Клауд вложил в тонкие пальцы королевы рукоять кинжала, и надавил своей дланью, заставив ее сжать.
— Ваше Величество… — снова произнес он, и в его голосе прозвучало нетерпение.
Она подняла на него взгляд.
— Да, принц! Я сделаю это. Или вас уже можно величать королем?
Она говорила мягко, нарочито медленно, и ее нежный голос лился, как теплый мед. Она знала силу своего голоса, знала, как он действует на мужчин, усыпляя бдительность и пробуждая желание.
Но только не у него. Он лишь сузил глаза, и в их черной глубине не дрогнуло ни единой искорки.
Он отверг ее когда-то, и унизил... Он презирал ее и ненавидел.
Она это знала. И это делало ее изящную месть еще слаще.
— Вы исполните последнее желание обреченной королевы, идущей на смерть? — спросила она, чуть склонив голову набок.
Он нахмурился.
— Какое?
— Поцелуй!
Она увидела, как его брови поползли вверх.
— Я не могу умереть, не повторив тот сладкий, незабываемый поцелуй. Лучший в моей жизни.
Он молчал. Стоял, сжимая ее руку с кинжалом, и смотрел на нее с немым удивлением.
А она, не дожидаясь ответа, привстала на цыпочки. Ее свободная рука обвила его мощную шею, и пальцы вцепились в волосы его у затылка. Вторую руку, с зажатым кинжалом, все еще держал он.
Она притянула его лицо к своему и прикоснулась губами к его губам.
Он не ответил на поцелуй. Но и не сопротивлялся. Не оттолкнул, не отшатнулся...
Она целовала его с подлинным упоением.
Ее рот, пропитанный смертельным ядом, захватил его удивительно мягкие, пухлые губы, и она почувствовала на них привкус крови. Чужой крови. Но это не отвратило ее, и не прервало поцелуя.
Она вдыхала его дыхание, смешивала свое отравленное с его горячим, отдаваясь мигу, который был и местью, и исполнением желания, и прощанием.
Она не закрыла глаза, наслаждаясь близостью, и триумфом. Он тоже смотрел, не отводя взгляда.
Его тело дрогнуло. Сила, державшая ее руку, ослабла. Яд, быстродействующий и беспощадный, начал свою работу. Ноги Клауда подкосились.
Он, конечно, все понял. И, прежде чем рухнуть на мозаичный пол Малой Королевской гостиной, совершил последнее усилие.
Его рука, все еще обхватывающая ее кисть с кинжалом, рванулась вперед и вверх, направляя острие точно в узкую щель между бархатом и кружевом на ее груди.
Мегана почувствовала лишь короткий, холодный укол, будто укус осы. Она не успела осознать, что тонкое лезвие скользнуло между ребер прямо к сердцу. Она так и не узнала, что он опять обыграл ее, разрушил ее идеальный план, и забрал с собой в темноту небытия.
Они рухнули на пол вместе, в странном объятии. Голова Меганы упала на его окровавленную кирасу. Ее карие глаза, широко раскрытые, смотрели в его черные, но уже ничего не видели.
Его взор тоже терял блеск, наливаясь тьмой яда, и тоже не отрывался от ее лица.
Последнее, что она ощутила в этой жизни, — это вкус его губ на своих. Горький и долгожданный.
Они умерли в один и тот же миг. Королева и Принц. Убийца и жертва. Обреченные любовники в самом сердце захваченного дворца. А на полу, рядом с ее расслабленной ладонью, валялся маленький позолоченный кинжал, на лезвии которого алела одна, единственная капля крови. Ее крови.
Глава 2: Пробуждение
Сознание возвращалось медленным, тягучим просачиванием — как вода сквозь треснувшую чашу. Сначала она почувствовала полное, неестественное отсутствие боли. Там, где секунду назад — или это была вечность? — горел ледяным огнем укол кинжала и разливалась по жилам сладковатая горечь яда, теперь царила пустота. Мягкая и обманчивая.
Затем пришел звук — тихое, размеренное постукивание. Тук-тук-тук.
Мегана заставила себя открыть глаза.
Над ней был не резной плафон королевской спальни, и не мозаичный свод малой гостиной, а знакомый, потрескавшийся от времени потолок ее девичьей комнаты в поместье Файрис. По желтоватой штукатурке ползли причудливые тени от ветвей старого вяза за окном. Те самые тени, под которыми она засыпала тысячи раз, будучи юной, дерзкой и… живой.
Тук-тук-тук.
Мегана медленно, будто каждое движение могло разбить хрупкую иллюзию, повернула голову набок. За окном, в обрамлении выцветших синих занавесок, сидела сорока и деловито долбила клювом в раму, словно требуя внимания. Утреннее солнце золотило ее черно-белое оперение.
"Сорока. Вестница. Но чего?" — пронеслось в голове, еще затуманенной остатками смерти.
Она села на кровати. Простыни были грубоватыми, льняными, пахли полевыми травами и мылом, а не сандалом и розами. На ней простая ночная рубашка из тонкого полотна, а не королевский шелк.
Мегана подняла руки, повернула их перед лицом. Кисти гладкие, без едва заметных морщинок у суставов, без тонкой паутинки вен. Руки восемнадцатилетней девушки. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по ее пальцам.
Она поднялась, но ноги подкосились, и она ухватилась за резной деревянный столик у кровати.
Под ладонью ощущалась шероховатая, нелакированная поверхность — реальная и осязаемая — на которой лежали потрепанная книга стихов, серебряная щетка для волос с облупившейся
