Проблема для бандита - Кучер Ая

Мне нравился его суровый, пронизывающий взгляд. Мне нравилось, как он пил кофе. Нравилось, как прижимал к себе.

Мне всё в Самойлове нравилось.

Но я не влюблена.

Я просто безнадёжно пропала.

– Ой, – присвистывает Маша рядом. – Вау. Вот это экземпляр. Прям на обложку атласа. Или порнофильма. Я бы предпочла второе.

Я закатываю глаза. Мозг ещё обрабатывает её слова, но тело уже, будто против воли, разворачивается. Глаза ищут в серой студенческой толпе то, что вызвало этот реактивный интерес.

И находят.

Сердце трескается. И разлетается осколками. Каждый осколок – острая, ледяная игла, которая мгновенно впивается во внутренности.

Самойлов стоит, оперевшись на капот чёрного, брутального внедорожника. Руки скрещены на груди, губы растянуты в довольной ухмылке.

Мир на секунду теряет цвет и звук. Остаётся только он – чёткий, яркий, пугающе реальный на фоне размытой серой массы зданий и людей.

Всё внутри болезненно сжимается. Даже кончики пальцев холодеют.

Мозг лихорадочно мечется между вариантами, выбрасывая коктейль из адреналина, норадреналина и чистого, немого ужаса.

Он ко мне приехал? Или к другой? Вдруг он нашёл себе новую «проблемную дурочку»?

О Боже, я сейчас умру. Лучше бы приехал Лавлов с тараканами. Или Горгона с ведомостью. Это честнее.

Мне сбежать? Или пройти мимо? Гордо и безразлично! Или вести себя по-взрослому и подойти?

Маша бубнит что-то рядом, тыча меня локтем вбок: «Ты видишь этого бога? Он на нас смотрит! О, мать моя женщина, он идёт сюда!»

А я стою. Просто стою. С разбитым сердцем, с головой, полной идиотских мыслей, и с телом, которое отзывается на его приближение одной-единственной, постыдной дрожью.

Мозг выдаёт лишь статичный белый шум. Но и просто стоять, как истукан, с глазами, выпученными от ужаса и желания, – тоже не вариант.

Это выглядит глупо. А Демид и так меня дурочкой считает!

Поэтому тело, предав разум, принимает решение за меня. Ноги начинают двигаться.

Я отворачиваюсь от него, поднимаю подбородок, стараюсь вложить в спину и плечи всю гордость, на какую только способна.

Я – неприступная ледяная глыба. Я – женщина, которую не купишь на дешёвые трюки с внезапными появлениями после исчезновений.

Но, моя нога, задумавшая «уверенный и гордый шаг», попадает на край скользкой ступеньки.

Подошва скользит вперёд, лишая опоры. Руки инстинктивно взлетают в воздух, выпуская из рук бесценные конспекты Маши, которые веером разлетаются по ступенькам.

Я с глухим, неприличным «бух!» приземляюсь прямо на пятую точку.

И по инерции, подвывая от неожиданности, проезжаюсь по паре нижних ступенек, пока не останавливаюсь в нелепой, растерзанной позе.

На секунду воцаряется тишина. Потом раздаётся сдавленный смешок Маши и удивлённые возгласы прохожих.

Боль в отбитом копчике затмевает даже позор.

– Проблемная, – раздаётся голос мужчины рядом. – Не меняешься.

– За неделю? – бубню я, не поднимая головы. – Ну, вернись через год и тогда посмотрим… Демид!

Две мощные руки без лишних церемоний захватывают меня под мышки и поднимают на ноги.

Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его ладонь лежит на моей пояснице. Тяжело, тепло, неоспоримо.

Его парфюм обволакивает, врывается в ноздри, в мозг. В кровь. Он отпирает всё: и память тела, и ту пустоту в груди.

– Пусти! – рычу я. – Ты что творишь?

– Помогаю, – цокает он. – А на что это похоже?

– Не знаю! Но не надо меня лапать! Ты… Ты, может, мне тут поклонников распугиваешь!

Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их отфильтровать. Глупость, чистой воды.

Какие поклонники? После него любое внимание со стороны нормальных парней кажется бледной, скучной тенью. Но сказать-то я это сказала.

И вот оно. Реакция.

Самойлов каменеет. Резкое, сухое клацанье его зубов кажется громче, чем шум всего двора.

Его челюсть сжимается так, что выпирают квадратные, тяжёлые углы. Губы превращаются в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Ты хорошая врачиха, бельчонок? – цедит он наконец.

– Эм… Да? – вот не нравится мне этот вопросик.

– Заебись. Значит, сможешь поклонников по кускам сшить. В другом виде они к тебе не приблизятся.

Угроза повисает в холодном воздухе. От этих слов по спине пробегает ледяные мурашки.

Но в солнечном сплетении тут же вспыхивает жар. Небольшой, но яркий, как спичка в тёмном подвале.

Он ревнует.

Господи, он ревнует!

Для него это что-то значило?

Пока я пребываю в этом странном вихре растерянности и эйфории, Демид ведёт меня к машине.

Я даже не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь внутри салона.

Мужчина садится за руль, заводит двигатель. Ровный, мощный рокот наполняет салон.

– Я не понимаю твоей претензии, – начинаю я, поджимая губы, стараясь вложить в голос хоть каплю достоинства. Звучит жалко. – Ты ушёл. Я свободна. И…

– Я тебя отпускал? – рычит Демид. – Нет? Значит, не свободна. Ты уходишь, когда я позволяю.

– Серьёзно?!

Кровь приливает к лицу так быстро, что в висках начинает стучать. Ладони сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.

В груди что-то тяжёлое и горячее раскачивается, грозя вырваться наружу криком.

– Ты ушёл, а я ждать должна?! – вспыхиваю я от злости. – У, Самойлов, у тебя точно горячка началась. Ты бредишь!

– А ты храброй воды хлебнула? На кой хер из отеля ушла? Я его на месяц для тебя снял.

– То есть… Я месяц должна была тебя ждать? У меня жизнь своя! Работа! Учёба! И, между прочим, не проблемная! Это ты – катарсис всех моих неприятностей! У меня вообще проблем не было!

– Знаю. Их решали до того, как ты замечала.

Я хмурюсь. Мозг, ещё кипящий от гнева, пытается расшифровать код. Вспыхиваю ситуации за прошлую неделю.

Случайные, разрозненные, на которые я не обращала внимания. Подозрительные амбалы, косые взгляды. Ощущение, что я уже видела тех мужчин…

Сосед-алкаш снизу, который постоянно грозился «научить жизни» за то, что я «топаю». Его внезапный отъезд к родственникам в другой город. Слишком внезапный.

Случай в больнице, когда агрессивный родственник пациента пытался устроить скандал на моё имя. Его буквально вывели под белы ручи двумя неизвестными крепкими парнями в чёрном.

– Ох… – я рвано выдыхаю. – Это были твои люди?

Демид ничего не отвечает. Просто поднимает бровь, как бы говоря: «Ну, наконец-то дошло».

Вся моя «беспроблемная» жизнь, моё удачное стечение обстоятельств, моё странное везение, когда неприятности как-то сами собой рассасывались…

Всё благодаря ему.

– И… – вторая догадка. – Проблемы с прогулами тоже ты решил? Академический отпуск?

– Я ведь сказал, что взял ответственность, – его губы растягиваются в хищную усмешку. – А значит – всё решать буду я.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно на мелькающие огни города.

Всё, во что я верила – свою самостоятельность, свою способность справляться, свою обычную, пусть и хаотичную, жизнь – оказалось иллюзией.

Я ёрзаю на сиденье, как на иголках. Кожаный салон шипит подо мной, будто живёт своей, недовольной жизнью.

Всё во мне бурлит, как химическая реакция в перегретой колбе, вот-вот готовая взорвать стекло.

Демид вернулся ко мне. Он никогда, по-настоящему, и не оставлял меня.

Внутри распускается что-то странное и тёплое. Не бабочки. Бабочки – это для девочек с бантиками. У меня – целый вихрь.

Ураган из свёркающих осколков, которые крутятся где-то под рёбрами, задевая каждый нерв, каждую вену. Они колют, щекочут, будоражат.

Воздух в салоне пахнет им. Кожей, дорогим парфюмом с нотками дыма и табаком. Я вдыхаю этот запах, и у меня кружится голова

– Так… – я прикусываю губу. – Почему ты вернулся? Ко мне. В плане… Ты… Мы…

– Бля, – Демид недовольно морщится. – Давай без сраных ярлыков, лады?

– Ну… Я же должна сказать что-то тем поклонникам. Чтобы не зря по кускам собирать, если я вдруг не свободна?