Двор Ледяных Сердец - Элис Нокс
Единственный свободный.
– Вот твоё место, Элиза. – Верена указала. – Рядом с Его Величеством. Надеюсь, не возражаешь?
Возражаю. Боги, как возражаю.
Но молчала.
Медленно подошла, опустилась на стул.
Рядом с ним.
Холод ударил мгновенно – он был так близко, что плечи почти касались.
Запах окутал – зима, хвоя.
Морфрост повернулся ко мне – медленно.
– Элли, – произнёс тихо. – Как приятно.
Усмешка.
Я не ответила. Смотрела прямо перед собой.
Слуги начали разносить еду – блюда за блюдами, ставили на стол.
На мою тарелку положили – щедро, много.
Запечённое мясо, фрукты, сладости, хлеб.
Гора еды.
Запах дразнящий, желудок сжался от голода, но я не притронулась.
Просто сидела, глядя на тарелку.
Верена повернулась ко мне – через несколько минут, когда все начали есть.
– Ты не ешь, дорогая? – Голос мягкий, но в нём читалось что-то острое.
– Я… не очень голодна, – солгала я, улыбаясь вежливо.
– Не голодна? – Верена наклонила голову. – Как странно.
Пауза. Улыбка исчезла.
– Тебе не нравятся наши изыски? – Голос стал холоднее, громче, привлекая внимание.
Разговоры вокруг стихли. Головы повернулись.
Верена встала – медленно, театрально.
– Повара старались целый день! – Голос зазвенел возмущением. – Лучшие блюда Весеннего Двора! А ты даже не притронулась!
Она указала на мою тарелку – жест обвиняющий.
– Это оскорбление! Неуважение к моему гостеприимству!
Зал затих абсолютно. Все смотрели – на меня, на Верену, ждали.
Я медленно встала.
Сердце колотилось, но голос вышел ровным, спокойным:
– Леди Шипов, прошу прощения, если моё поведение показалось неуважительным.
Пауза. Я встретила её взгляд прямо.
– Но в моём мире есть традиция. – Голос стал тверже. – Гость не ест за столом хозяина в первые сутки, пока не убедится, что его присутствие не в тягость.
Лёгкая улыбка.
– Вы так щедро приняли меня. Дали кров. Пригласили на праздник. – Пауза. – Я не хочу злоупотреблять вашей добротой, набивая живот, когда, возможно, эта еда предназначена для ваших верных подданных, что служат вам годами.
Тишина.
Верена смотрела – оценивающе, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с раздражением.
– Какая… благородная традиция, – произнесла она медленно.
Усмехнулась.
– Что ж. Раз такова традиция твоего мира… – Она села обратно. – Кто я такая, чтобы настаивать.
Голос стал мягче, но в нём читалась насмешка:
– Но завтра, дорогая, ты обязательно попробуешь. Иначе я действительно обижусь.
Она хлопнула в ладоши.
– Продолжаем пир!
Музыка вернулась, разговоры возобновились.
Я села обратно, выдохнула – тихо, облегчённо.
Рядом Морфрост усмехнулся – тихо, одобрительно.
– Умно, – прошептал он. – Очень умно.
Фейри за столом начали поворачиваться ко мне – любопытные, заинтригованные.
Женщина напротив – с длинными золотыми волосами и острыми ушами – наклонилась вперёд:
– Скажи, дорогая, – голос мелодичный, – а правда, что в мире людей у всех такие… круглые уши?
Она указала на мои уши – с любопытством, почти детским.
– Да, – ответила я. – У всех.
– Как необычно! – Она рассмеялась. – И как вы слышите? Разве не хуже, чем мы?
– Не знаю, – призналась я. – Никогда не сравнивала. Но мы слышим достаточно хорошо для нашего мира.
Мужчина слева – с рогами оленя на голове – вступил:
– А правда, что люди умирают? – Голос серьёзный, почти печальный, с искренним любопытством. – Просто… исчезают? Навсегда? Без возвращения?
Вопрос завис в воздухе – тяжёлый.
Посмотрела на него, на серьёзное лицо, на глаза, где читалось непонимание этой концепции – смерти окончательной, безвозвратной.
– Да, – ответила я тихо. – Мы умираем. Тела… перестают функционировать. Навсегда.
Пауза. Несколько фейри прислушались, разговоры стихли рядом, повернулись заинтересованно.
– Но, – продолжила я, голос стал тверже, – мы верим, что это не конец. Не полный.
Женщина с золотыми волосами наклонилась ближе – заинтригованная, глаза блеснули.
– Не конец? Как это?
Вздохнула, подбирая слова осторожно.
– В моём мире есть много теорий. Верований. – Голос стал мягче, задумчивее. – Одни верят, что душа уходит в другой мир. Рай или ад, в зависимости от того, как жил. Другие верят в реинкарнацию – что душа возвращается, рождается заново в другом теле, проживает новую жизнь, учится, растёт.
Морфрост рядом замер – я ощутила, как остановилось движение, как он прислушался, хоть и не подавал вида.
– Третьи верят, – продолжила я тише, – что души становятся частью чего-то большего. Вселенной. Энергии. Что мы не исчезаем, просто… трансформируемся. Переходим в другую форму существования.
Тишина за столом – несколько фейри слушали теперь, перестали есть, повернулись полностью.
Мужчина с рогами нахмурился – задумчиво, с уважением в глазах.
– Интересно, – пробормотал он. – Мы… мы просто существуем. Тысячи лет. Не думаем о конце, потому что его нет. Но вы… – Взгляд стал мягче, почти с состраданием. – Вы живёте, зная, что умрёте. И всё равно любите, строите, творите. Как? Не страшно?
Задумалась, подбирая слова.
– Страшно, – призналась я честно. – Конечно, страшно. Никто не хочет умирать.
Пауза.
– Но, может, именно поэтому мы ценим жизнь сильнее. – Голос стал тише, искреннее. – Каждый момент. Каждое прикосновение. Каждый закат, рассвет, улыбку. Потому что знаем – время ограничено. И это делает его… драгоценным.
Морфрост повернулся – резко, посмотрел на меня.
Взгляд серьёзный, изучающий, без насмешки, без маски.
Что-то мелькнуло в серебристо-голубых глазах – удивление? уважение? понимание чего-то, о чём он не думал веками?
Женщина с золотыми волосами вздохнула – мечтательно, романтично.
– Как поэтично, – протянула она. – Ценить каждый момент… мы так давно живём, что забыли, каково это – ощущать ценность времени.
Другая фейри – с кожей оттенка лаванды, переливающейся в свете свечей – кивнула задумчиво.
– Может, поэтому смертные так… интенсивны? – Голос мягкий, любопытный. – Любят сильнее? Чувствуют глубже? Потому что знают – времени мало?
Плечи дрогнули в неуверенном пожатии.
– Может быть. Не знаю. Я не знаю, как чувствуют фейри.
Морфрост наклонился – ко мне, будто хотел сказать что-то тихо, только для меня.
Лицо оказалось близко – в нескольких дюймах от моего.
Серебристые волосы соскользнули с плеча – длинные пряди упали вперёд, коснулись моей шеи, моего обнажённого плеча.
Студёные, шелковистые, мягкие – скользили по коже, оставляя за собой дорожку ледяных искр, что вспыхивали и бежали вниз, к груди, к животу.
Замерла – не дыша, не двигаясь, каждая мышца напряглась до дрожи.
Метка на ключице вспыхнула ярче – откликаясь на близость, на прикосновение его волос.
– Мы чувствуем, – прошептал он тихо, голос низкий, только для меня, бархатный, обволакивающий. – Глубоко. Интенсивно. Тысячи лет не притупляют чувств, Элли. Они усиливают их. Обостряют.
Пауза, дыхание скользнуло по моей шее – морозное, размеренное, намеренное.
– Особенно когда встречаешь того, кто пробуждает то, что спало столетиями.
Он выпрямился – не спеша,
