Сделка равных - Юлия Арниева
Я ела с наслаждением, отдавшись вкусу хрустящего бекона, мягкой яичницы и горячего тоста с апельсиновым мармеладом. Вчера еда казалась мне бумагой, сегодня каждый кусок был праздником. К тому времени, как я допила вторую чашку шоколада, по телу разлилось приятное тепло, голова стала ясной, а мысли, наконец, выстроились в привычный деловой порядок.
Отправив Мэри обживать её новую комнату, обставленную с тем изяществом, от которого девушка пришла в неописуемый восторг и, кажется, ещё не до конца верила, что эти покои действительно теперь её, я поднялась в кабинет на втором этаже. Усевшись за секретер красного дерева и разложив перед собой письменные принадлежности, я принялась за записки, тщательно выверяя каждое слово.
Первая — графине Уэстморленд. Я благодарила её за любезное приглашение, полученное на недавнем вечере на Гросвенор-сквер, и осведомлялась, в какой день и час ей было бы удобно принять меня для визита. Формулировки были выдержаны в тоне почтительном, но не заискивающем: я просила об аудиенции, а не о милости.
Вторая записка — леди Уилкс. Я благодарила её за любезность, с которой она предоставила свой дом в моё распоряжение, сообщала, что переехала сегодня утром, и позволила себе несколько слов похвалы: дом в идеальном порядке, слуги умелы и учтивы. А также добавила, что бесконечно признательна за такое тёплое гостеприимство.
Обе записки я запечатала, надписала адреса и вручила рыжему Томасу.
— Первую графине Уэстморленд, Гросвенор-сквер. Вторую леди Уилкс, Чарльз-стрит.
Он вылетел из дома пулей, и дверь за ним хлопнула с грохотом, от которого миссис Грант, проходившая по коридору, болезненно поморщилась.
Оставшись одна в кабинете, я открыла ридикюль, на дне которого лежал увесистый кожаный кошель и пачка банковских билетов, перетянутая бечёвкой. Я пересчитала ассигнации и золото — то, что осталось от продажи рецепта жжёного солода лондонским пивоварам после всех трат на адвоката, гардероба и обустройство в Блумсбери. Итог был внушительным: на руках у меня было почти тысяча восемьсот фунтов. Для большинства женщин моего круга это значило целое состояние, для меня же — цену свободы.
Я отсчитала несколько золотых монет на текущие расходы, а основной капитал вместе с кошелем и билетами спрятала в глубокий ящик секретера, заперев его на замок. Завтра же отвезу всё это на Стрэнд, в банк «Куттс и Ко».
Положив ключ в ридикюль, я подошла к окну и на мгновение замерла, глядя на пустую улицу. Тишина нового дома после шумного Блумсбери казалась почти осязаемой. Я прислушивалась к размеренному ходу напольных часов в холле, гадая, насколько быстро разлетится весть о моем переезде.
Ожидание не затянулось. Часы в гостиной как раз пробили полдень, когда снизу донесся короткий стук дверного молотка. Через минуту в дверях возникла Джейн и с легким поклоном доложила:
— Томас вернулся с ответом, леди Сандерс.
Я приняла записку, сломала печать и развернула её. Почерк был изящный, с лёгким наклоном вправо, на плотной кремовой бумаге с тиснёным гербом Уэстморлендов.
«Дорогая леди Сандерс, буду рада видеть Вас сегодня в пять часов пополудни к чаю. Искренне, Дж. Уэстморленд».
Эти строки пришлось перечитать дважды. Ответ пришёл менее чем через час, что для графини, чей распорядок дня обычно расписан на недели вперёд, было равносильно тому, чтобы бросить все дела и примчаться самой. Столь поспешная любезность выдавала крайнюю степень её заинтересованности: графиня явно жаждала из первых уст услышать подробности моего развода с Колином.
Я ещё обдумывала, какое платье выбрать для визита, когда снизу донёсся требовательный стук дверного молотка. Вскоре послышались торопливые шаги по лестнице, и после короткого, нервного стука в кабинет вошла Джейн. Её лицо выдавало тихую панику.
— Леди Уилкс. Она… уже ждёт вас.
Спустившись в гостиную, я обнаружила леди Уилкс уже расположившейся на диване. Она была в визитном платье цвета увядшей розы, с тремя рядами кружев на лифе и шляпкой, украшенной вишнями из фарфора, которые при каждом движении головы тихонько позвякивали, как миниатюрный карильон. Рядом на столике уже стояла чашка чая, которую ей, по-видимому, подала Джейн или сама миссис Грант, не решившиеся спорить с натиском этой женщины.
— Дорогая леди Сандерс! — она воздела руки, как будто моё появление было ответом на её самую горячую молитву. — Я получила вашу записку и тут же решила, что просто обязана убедиться лично, что вы устроились!
— Леди Уилкс, — я улыбнулась, опускаясь в кресло напротив. — Как мило с вашей стороны. Дом великолепен, и я вам бесконечно признательна.
— О, пустяки! — она небрежно отмахнулась, и фарфоровые вишни на её шляпке согласно звякнули. — Дом не должен стоять пустым, а вам нужно место, достойное вашего имени!
Она взяла чашку и сделала неторопливый глоток, с таким видом, будто содержание этого фарфора интересовало её куда больше, чем чьи-либо жизненные драмы. Лишь после паузы леди Уилкс подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:
— Но скажите, вы ведь уже знаете про решение суда? Весь Лондон только об этом и говорит!
— Знаю, — ответила я ровно.
— Разумеется, знаете! И как вы держитесь, это поразительно! На вашем месте я бы… впрочем, я никогда не была на вашем месте, и бог милостив, что не была. Но послушайте, дорогая, — она решительно поставила чашку на столик и посмотрела на меня с выражением генерала, готовящего наступление. — Вам нужно выехать в свет. Сегодня. Сейчас.
— Выехать? — переспросила я.
— В парк! В Гайд-парк! Боже мой, леди Сандерс, вы сейчас самая обсуждаемая женщина в Лондоне. Церковный суд, скандал с вашим мужем в клубе, публикация в «Морнинг Пост»! Если вы спрячетесь в доме, свет решит, что вы раздавлены позором. А позор, дорогая, — это не то, что с нами случается, а то, с чем мы соглашаемся.
Я смотрела на неё и думала, что леди Уилкс, при всей своей экстравагантности и болтливости, обладала инстинктом хищника, безошибочно чующего добычу. Её добычей в данном случае были не деньги и не влияние, а нечто более ценное для светской дамы определённого калибра: сплетни. Вывести в свет женщину после церковного развода означало стать центром внимания на ближайшие недели, и леди Уилкс собиралась извлечь из моего скандала максимум светского капитала. Но и мне это было нужно не меньше: показаться на людях под покровительством уважаемой дамы означало заявить Лондону, что я не изгой и не беглянка, а женщина, за которой стоят люди и связи. Я понимала её расчёт. Она, вероятно, понимала мой. И мы обе молчаливо соглашались с тем,
